Обычай страны - Эдит Уортон

– Да, так, как видятся твои друзья… Мы в Апексе другого сорта. Это я могу получить и на Северной Пятой улице.

Она побледнела от такого резкого ответа, но сердце билось все сильнее. Он просил невозможного – и эта просьба привела ее в восторг. Ощущая свою силу, она постаралась выиграть время.

– По крайней мере, если ты останешься, мы сможем быть друзьями – я не буду так страшно одинока.

Он нетерпеливо рассмеялся.

– Не надо говорить со мной языком журналов, Ундина Спрэгг. Думаю, мы с тобой хотим друг друга одинаково. Только у нас разные принципы. Ты совсем запуталась, живя среди кучки лентяев, которые бегают за каждой юбкой и называют это карьерой. У меня дома есть работа, и мое место там, где моя работа.

– Ты собираешься всю жизнь быть привязанным к бизнесу? – Ее улыбка была несколько уничижительной.

– Кажется, это бизнес привязан ко мне: вся Уолл-стрит ведет себя так, будто без меня не справится. – Он передернул плечами и приблизился на несколько шагов. – Послушай, Ундина, это ты кое-чего не понимаешь. Даже если я завтра продам свое дело и остаток жизни проведу за чтением журналов по искусству на розовой вилле, я все равно не стану поступать, как ты просишь. А бросать работу мне хочется так же, как тебе – стать медицинской сестрой и ухаживать за больными. Есть вещи, которых мужчина просто не делает. Я понимаю, почему твой муж не станет продавать гобелены – пока не припечет. Его предки – дело всей его жизни, как для меня – Уолл-стрит.

Он замолчал, и они молча смотрели друг на друга. Ундина не пыталась подойти, понимая, что, если он уступит, это лишь усилит его преимущество и ее ощущение поражения. Она протянула руку и подняла зонтик от солнца, который уронила при входе.

– Значит, на этом распрощаемся, – сказала она.

– Что, смелости не хватает?

– Для чего?

– Вернуться туда, где тебе самое место, – ко мне.

Она тихо засмеялась и вздохнула. Как бы ей хотелось, чтобы он подошел или взглянул на нее иначе: под его холодным взглядом она чувствовала себя не более притягательной, чем восковая кукла на витрине.

– Как я могу развестись? С моей религией…

– Так ты же родилась баптисткой, не так ли? В их церковь ты ходила, пока я воскресным утром ждал за углом с коляской старика Хобера. – Оба рассмеялись, и он продолжал: – Если поедешь со мной домой, я прослежу, чтобы ты получила развод, уж поверь. Какая разница, чем они тут занимаются? Ты ведь американка! Тебе нужен продукт домашнего производства.

Она слушала, обескураженная, но увлеченная его непреклонной глухотой ко всем ее доводам и возражениям. Он знал, чего хочет, видел перед собой путь и не признавал препятствий. Ее защита опиралась на трудности, которых для него не существовало; и постепенно она почувствовала, что сдается под твердым напором его воли. Однако причины, от которых он отмахнулся, возвращались с удвоенным упорством, стоило ему замолчать, а ей – представить последствия его требований.

– Ты не знаешь… Ты не понимаешь… – повторяла она, хотя знала, что неведение – часть его ужасающей силы; тщетно пытаться заставить его ощутить ценность того, от чего он просил ее отказаться.

– Слушай, Ундина, – медленно сказал он, словно измеряя степень ее сопротивления, понять которое был не в силах, – давай сразу: да или нет. Если станем тянуть, никому из нас это не пойдет на пользу. Хочешь вернуться ко мне, возвращайся; если нет, прямо сейчас пожмем друг другу руки. Двадцатого меня ждут в Апексе на собрании директоров – мне и так придется телеграммой заказать экстренный поезд, чтобы вовремя попасть туда. Нет-нет, не плачь, у нас с тобой не такая история… Если послезавтра поплывешь со мной, я устрою тебе каюту на верхней палубе «Семантика».

XLVI

Пол Марвелл стоял в величественной библиотеке с высокими потолками в частном доме, расположенном в одном из новых кварталов Парижа, и отрешенно глядел в полумрак за окном.

Внизу на симметрично высаженных вдоль улицы деревьях распускались бутоны; между окнами и верхушками крон Пол видел высокие железные ворота с позолоченным орнаментом, мраморный бордюр полукруглой подъездной дорожки и каемку весенних цветов в черноземе. Он был уже большим мальчиком почти девяти лет, учился в престижной частной школе и в этот день приехал домой на пасхальные каникулы. Дома он не был с Рождества и впервые видел новый особняк, купленный отчимом, где мистер и миссис Моффат торопливо обосновались несколько недель назад по возвращении из Америки. Они постоянно то приезжали, то уезжали; два года, прошедшие со дня их свадьбы, они бесконечно метались между Нью-Йорком и Парижем, мчались в Рим или Энгадин; Пол никогда не знал, где они, разве что получал телеграмму, в которой говорилось, куда они едут дальше. Он даже не знал, что существует какой-то иной, менее лаконичный способ общения между матерью и сыном; однажды, когда товарищ по учебе спросил, часто ли мать пишет ему, он со всей искренностью ответил:

– О да, я получил телеграмму на прошлой неделе.

Он был почти уверен – насколько это возможно в его случае, – что, приехав, застанет мать здесь; однако сообщение (времени телеграфировать у нее не нашлось) уведомило его, что они с мистером Моффатом поехали в Довилль взглянуть на дом, который намерены снять к лету; они вернутся ранним поездом и поспеют к ужину, куда приглашено много гостей.

Этого следовало ожидать; сколько он себя помнил, так было всегда. В общем-то, он не возражал, особенно с тех пор как мама стала миссис Моффат, а отец, к которому он крепче всего привязался и который нравился ему больше других, внезапно исчез из его жизни. Но новый дом был большим и незнакомым, а его комната, в которой не нашлось ни одной игрушки, или книги, или каких-нибудь его старых, потертых реликвий (никто из новой прислуги – прислуга всегда была новая – не сумел разыскать его вещей или додуматься, куда их положили), казалась самым одиноким местом во всем доме. Он поднялся туда после обеда, который подал ему помпезный лакей в огромной, облицованной мрамором столовой, и попытался занять себя приклеиванием открыток в альбом; однако новизна и роскошь комнаты смущали его – белые меховые ковры и обтянутые парчой стулья коварно ожидали пятен грязи и чернил – и через некоторое время Пол отодвинул альбом и принялся бродить по дому.

Он по очереди зашел в каждую комнату. Сначала