Обычай страны - Эдит Уортон

какими бы свободными и раскованными она их ни считала, как бы ни завидовала им, она ни за что не согласилась бы вернуться к ним и стать такой же, как они, утратив полученные знания.

Моффат не упоминал о своем визите в Сан-Дезер, но когда компания собралась на террасе за кофе и ликерами, он наклонился к Ундине и тихо спросил:

– Как там мои гобелены?

Она ответила в той же манере:

– Вам не следовало позволять Фляйшхауэру писать то письмо. Мой муж в ярости.

Он искренне удивился.

– Почему? Разве я недостаточно предложил?

– Он в ярости оттого, что за них вообще что-то предложили. Я думала, когда он узнает, сколько они стоят, то, может быть, соблазнится; но он бы предпочел, чтобы я умерла с голоду, лишь бы не расставаться с табакерками деда.

– Что ж, теперь он знает, сколько стоят гобелены. Я предложил больше, чем советовал Фляйшхауэр.

– Да, но вы слишком поторопились.

– У меня нет выбора; на следующей неделе я уезжаю.

Ее глаза затуманились разочарованием.

– О, зачем? Я надеялась, вы останетесь.

Они обменялись неуверенными взглядами; он прибавил тише:

– Даже если бы остался, вряд ли мы бы с вами виделись.

– Почему? Почему бы вам не навещать меня? Я всегда хотела, чтобы мы были друзьями.

Он пришел на следующий день и застал в ее гостиной двух дам, которых она представила как своих невесток. Дамы надолго задержались, чопорно попивая чай и обмениваясь тихими замечаниями, пока Ундина говорила с Моффатом; когда же они ушли, едва заметно кивнув ему, Ундина воскликнула:

– Вот видите, как они все следят за мной!

Она принялась подробно расписывать первые месяцы замужней жизни, на самом деле совершенно непохожие на ее нынешнюю свободу. Таким образом ей удалось без преувеличения выставить себя пленницей положения, которое Моффат едва ли мог вообразить, и, слушая ее, он багровел от волнения.

– Нет, ну какая низость… Какая низость… – периодически вставлял он.

– Конечно, сейчас я чаще выхожу, – заключила она. – Я хочу видеть своих друзей – мне нет дела до того, что он скажет.

– А что он может сказать?

– О, он презирает американцев, как и все они.

– Что ж, по крайней мере, мы можем сидеть здесь и наслаждаться закусками.

Они рассмеялись и вернулись к прежним темам. Она убеждала его отложить плавание. У них найдется множество совместных дел: прогулки, осмотр достопримечательностей, и, быть может, она покажет ему какие-нибудь частные коллекции, которых он еще не видел и которые трудно увидеть без особого приглашения. Это сразу привлекло его внимание, и, перечислив пару-тройку собраний, которые он уже посмотрел, она нашла одно, к которому он не получил доступа, но очень хотел бы увидеть.

– Там есть картина Энгра, ради которой я приехал, но мне сказали, можно даже не пытаться.

– О, я с легкостью это устрою: герцог – дядя Раймона. – Эти слова доставили ей странное удовлетворение – как будто она втайне мстит мужу. – Но на этой неделе он в деревне, – продолжала она, – и никому, даже членам семьи, не дозволено подходить к картинам, когда он в отъезде. Конечно, его собрание работ Энгра – лучшее во Франции.

Она бойко выдала это суждение, хотя год назад даже не слышала об этом художнике и даже теперь не помнила, был ли он одним из старинных мастеров или новой знаменитостью, чьи имена никто не успевал выучить.

Моффат отложил отплытие, при содействии Ундины посмотрел Энгра в коллекции герцога и сопровождал ее в различные частные галереи, закрытые для чужаков. Она никогда не обращала внимания на подобные возможности, но теперь, когда могла использовать их для собственной выгоды, поразительно быстро научилась получать сведения, откапывать редкости и добиваться разрешения взглянуть на потаенные сокровища. Она даже усвоила столько специальных терминов, сколько нужно красивой женщине, чтобы произвести впечатление ценительницы искусств; и Моффат вновь отложил отъезд.

Они виделись почти каждый день, ибо Ундина продолжала поступать, как ей угодно, а Раймон не выказывал ни удивления, ни неодобрения. Когда их приглашали на семейные обеды, она обычно в последний момент находила оправдание для отказа, ссылаясь на головную боль, затем звонила Индиане или Берте Шэллум и устраивала небольшую вечеринку в «Нуво-Люксе»; или же принимала приглашения, которые хотела принять, и не говорила мужу, куда идет.

В пучине роскошных удовольствий она утратила даже то скудное здравомыслие, которое привила ей дисциплинированная жизнь в Сан-Дезер. В обществе тех, у кого было все, чему она завидовала, она всегда обретала веру в свою способность лишь протянуть руку и получить желаемое, и к ней острее вернулся неутоленный голод и обиды ранних дней на Вест-Энд-авеню. Теперь она гораздо лучше знала, чего хочет, и была куда более достойна всего этого!

Она больше не питала надежд, что отцу вновь повезет на Уолл-стрит. Судя по письмам миссис Спрэгг, дни его крупных побед миновали; он потерпел поражение в схватке с неравными силами. Останься он в Апексе, на волне очередного периода процветания города мистер Спрэгг мог бы вновь стать богатым, но мощные волны успеха в Нью-Йорке не поддержали, а утопили его, и вражда Ролливера была словно длань, протянутая, чтобы в любой момент толкнуть его еще ниже. В лучшем случае стойкость мистера Спрэгга поможет ему удержаться на том уровне, на котором он оставался сейчас, и хотя они с женой стали жить еще скромнее, Ундина понимала, что их самоотречение не расширит ее возможностей. Она без зазрения совести принимала уменьшившееся содержание: терпеть лишения ради потомства – врожденная черта любого родителя. Но несмотря на эти убеждения, она чувствовала сентиментальную жалость. Даже помимо всех эгоистичных мотивов, она хотела бы, чтобы они жили лучше – просто ради себя самих. Их личные нужды были жалкими и ограниченными, но если бы их состояние улучшилось, они смогли бы дать ей то, чего она хочет, и оттого стали бы счастливыми.

Моффат оставался в Париже, но стал все чаще заговаривать об отъезде, и Ундина предвидела, что каким бы сильным ни было ее притяжение, вскоре более сильные влияния разорвут связь между ними. Она знала, что ему с ней интересно и весело, его тщеславию льстит быть увиденным с нею и слышать слухи, которые ходят о них, но он более, чем кто-либо из ее знакомых, производил впечатление человека, вознесшегося над жизнью, управляющего ею и способного без какой бы то ни было слабости или сомнения выбирать, на какой зов откликнуться. Услышав зов бизнеса – любого из опасных дел, с которыми он обращался подобно заклинателю змей, который размахивает смертоносными рептилиями у себя