Обычай страны - Эдит Уортон

интересовали нанимателей, но оказывались непрактичными и неприменимыми; иногда у начальников заканчивалось терпение или они считали Моффата опасным мечтателем. Обнаружив, что воплотить идеи ему не удастся, он терял интерес к работе, опаздывал и уходил рано или исчезал на два-три дня, не утруждая себя оправданиями. Наконец даже те циники, что смеялись над позорной сценой, устроенной им на ужине общества трезвости, заговорили о нем как о безнадежном неудачнике, а поддержку дам он утратил, когда одним воскресным днем, как раз когда в баптистской и методистской церквях закончилась служба, был обнаружен на Юбо-авеню в компании молодой женщины, известной скорее в салунах Северной Пятой улицы, нежели в этих священных стенах.

Ундина всегда судила людей по тому, насколько очевидна их способность добиваться желаемого, – разумеется, если это желаемое попадало в категорию того, что она понимала. Ее привлекал успех, в этом заключалась для нее и красота, и романтика; однако именно в тот момент, когда неудачи Элмера Моффата были наиболее очевидны, она вдруг ощутила масштаб его власти. После скандала на Юбо-авеню его попросили не возвращаться в контору землемеров, куда его пристроил Бен Фраск; и в день увольнения он встретил Ундину на Мэйн-стрит, где она ходила по магазинам. Весело и вальяжно подойдя к ней, он пригласил ее на прогулку. Она хотела было отказаться, но заметила, как с угла напротив на нее неодобрительно смотрит мать Милларда Бинча.

– Что ж, я согласна… – сказала она, и они прошлись по Мэйн-стрит до конца, до небольшого, недавно разбитого парка.

Ундину снедало какое-то смутное недовольство и беспокойство, она устала от помолвки с Миллардом Бинчем, разочаровалась в Моффате, ей было немного стыдно, что ее с ним видят, но при этом она не жалела, что может дать всем понять: она достаточно независима, чтобы выбирать спутников, не сообразуясь с общественным мнением Апекса.

– Ну, вы, наверное, знаете, что мне конец, – начал он.

Она добродетельно ответила:

– Должно быть, вы этого хотели, иначе не вели бы себя так в прошлое воскресенье.

– Черт возьми! – осклабился он. – Что мне до этой дыры? Если бы не вы, я бы давно отсюда уехал.

Потом она не могла вспомнить, что еще он тогда сказал: помнила лишь выражение абсолютной насмешки над Апексом, в которой ее собственное презрение к городу утонуло, как капля в море, и подтверждение уверенности в себе, от которого у Ундины словно выросли крылья. Ее собственные попытки добиться желаемого ни к чему не привели, но она всегда списывала это на отсутствие поддержки. Как странно, что Элмер Моффат, ленивый изгой, которого не принимали даже в том тесном мирке, который она так презирала, в момент своего падения подарил ей чувство, что она еще может преуспеть, несмотря на все прошлые неудачи. Когда его не было рядом, она никогда так себя не чувствовала, но стоило ему появиться, как это ощущение возрождалось, и сейчас он был к ней ближе, чем когда-либо. Они дошли до края убогого парка и сели на скамейку за пустой эстрадой.

– Я специально гулял с той девицей, и вам это известно, – выпалил он. – Мне чертовски тошно видеть, как Миллард Бинч ведет себя так, будто у него на вас патент.

– У вас нет права… – перебила она – и вдруг оказалась в его объятиях. Еще никто ее так не целовал…

Последовавшая неделя была одним большим ярким пятном – самым бурным, самым блестящим периодом ее жизни. Всего восемь дней спустя они сели в поезд, оставив позади Апекс и все планы и обещания; а впереди их ждало еще более яркое и большое пятно, навстречу которому они мчались, как поезд мчался навстречу закату…

Ундина встала и задумчиво осмотрелась, словно вернулась из далекого путешествия. Элмер Моффат все еще в Париже – в зоне досягаемости, на расстоянии телефонного звонка. С минуту она колебалась; затем пошла в гардеробную и, перелистнув страницы телефонного справочника, нашла номер «Нуво-Люкса»…

XLIV

Ундина не ошиблась, решив, что муж захочет, чтобы жизнь продолжалась как обычно. Никаких заметных перемен не последовало, разве что он чаще отсутствовал, находя многочисленные причины – земледельческие и политические – для частых поездок в Сан-Дезер, а будучи в Париже, больше не проявлял ни малейшего интереса к ее занятиям и делам. Они жили порознь, как будто во дворце, а не в тесных апартаментах, и когда Ундина обедала с Шэллумами или Ролливерами в «Нуво-Люксе» или отправлялась на вечеринку в кабаре – а такое теперь случалось часто, – ей не приходилось лгать.

После скандала с Раймоном Ундина первым делом захотела позвонить Индиане Ролливер и напроситься на ужин. Вышло так, что Индиана (занявшая наконец весомое положение в свете и «заскочившая» в Париж на несколько недель, чтобы приобрести наряды для Ньюпорта) в тот вечер устроила шикарный космополитичный банкет и радостно добавила в список гостей маркизу де Шелль. Ундина, как и надеялась, встретила там Элмера Моффата. По дороге в «Нуво-Люкс» у нее не было конкретного плана действий, но стоило ей переступить волшебный порог, как она ожила, словно политое растение. Наконец она вновь в родной стихии, среди знакомых и понятных обычаев; к ней вернулась уверенность в себе, когда до слуха ее донеслись привычные слова, произнесенные со знакомым акцентом.

За исключением редких и кратких визитов она до сих пор не пыталась увидеться с соотечественниками и заметила, что миссис Джим Дрисколл и Берта Шэллум обратились к ней несколько скованно, однако скованность исчезла, когда они увидели, как сердечно приветствовал ее Моффат. Она сидела рядом с ним, и прежнее чувство триумфа возродилось, когда она заметила, какой значительной ее делает его внимание – причем в глазах не только этой компании, но и других гостей. Очевидно, Моффат занимал высокое положение во всех кругах, собравшихся за многолюдными столами, и даже те, кто не был знаком с ним лично, узнавали его и указывали на него своим спутникам. Ундина сознавала, что большая часть уделяемого ему внимания достается и ей, и, вновь купаясь в ярких лучах публичности, вспомнила, как первый полный восхищения взгляд Раймона де Шелля даровал ей такое же ощущение триумфа.

Несвоевременное воспоминание о муже не обеспокоило Ундину: она была даже благодарна Раймону за некий ореол превосходства, который соотечественники явно ощущали вокруг нее. Дело было не только в ее титуле и «положении», но и в опыте, который она приобрела благодаря им, что давало ей преимущество в этой разношерстной шумной компании. Она изучила то, о чем они даже не задумывались: оттенки поведения, словесные обороты, различные тонкости манер, –