Обычай страны - Эдит Уортон

по счетам. Раймон не сердился и не извинялся, просто мотивировал свое решение глубоко укоренившейся традицией. Но Ундина никак не могла понять социальную организацию, краеугольным камнем которой не было удовлетворение женских потребностей; не верила она также, что человек, придерживающийся иного мнения, движим не жадностью или злобой. Разговор окончился взаимными обвинениями.

На следующее утро Раймон вошел к ней с письмом в руке.

– Твоих рук дело? – спросил он.

Всем своим видом и тоном он выражал нечто, с чем она раньше не сталкивалась: дисциплинированный гнев человека, которого учили держать эмоции в определенном русле, но который знает, как наполнить это русло до краев.

Писал мистер Фляйшхауэр, просивший передать маркизу де Шеллю предложение от клиента, готового заплатить большие деньги за гобелены Буше при условии, что сделка состоится до его скорого отбытия в Америку.

– Что это значит? – продолжал Раймон, поскольку Ундина молчала.

– Откуда мне знать? Это очень крупная сумма, – замялась она, от изумления утратив самообладание.

Она не ожидала столь быстрых последствий визита антиквара. Как жаль, что он написал Раймону, не посоветовавшись с ней. Но она узнала властную манеру Моффата, и огромная сумма, которую он предлагал, немного погасила ее страхи.

Муж не сводил с нее глаз.

– Фляйшхауэр привез кого-то взглянуть на гобелены в тот день, когда я уезжал в Бон?

Значит, он все знал! В Сан-Дезер ничего невозможно скрыть!

Она помедлила, затем ответила таким же взглядом.

– Да, это был Фляйшхауэр. Я за ним послала.

– Ты за ним послала?

Он говорил таким ровным бесстрастным голосом, как будто специально сдерживался перед преднамеренным взрывом. Ундина чувствовала исходившую от него угрозу, но мысль о Моффате распалила ее, и с губ невольно сорвались слова, которые мог бы произнести сам Элмер.

– Почему бы и нет? Нужно что-то предпринять. Так дальше продолжаться не может. Я изо всех сил пыталась экономить – во всем себя ограничивала, отказалась от множества вещей, которые у меня всегда были. Долгие месяцы сидела одна в Сан-Дезер, не стала отправлять Пола в школу, потому что это слишком дорого, не приглашала друзей на обед, потому что нам не по карману. И ты ждешь, что я буду жить так до конца жизни, когда тебе достаточно лишь протянуть руку, и в нее упадет два миллиона франков!

Муж смотрел на нее с холодным любопытством, как будто перед ним появилось невиданное ранее существо.

– Ах, значит, таков твой ответ – вот что ты чувствуешь, когда прикасаешься к тому, что для нас свято! – Он помолчал, и его голос наконец обрел ту мощь, которую она предвидела. – Вы все одинаковые, – воскликнул он, – все до последней! Приезжаете к нам из страны, которую мы не знаем, не можем даже представить, и до которой вам так мало дела, что проведя лишь день у нас, вы уже забываете родной дом – если его вообще еще не снесли! Вы говорите на нашем языке, но не понимаете смысла наших слов; хотите того, чего хотим мы, но не знаете, почему мы этого хотим; подражаете нашим слабостям, преувеличиваете нашу глупость, а все, что для нас важно, вам либо неинтересно, либо смешно. Вы приезжаете из отелей размером с города и городов, едва существующих на бумаге, где улицы еще безымянные, здания сносят, едва построив, а люди гордятся переменами, как мы гордимся постоянством, – и вы, глупцы, воображаете, что, копируя наше поведение и нашу манеру речи, хоть как-то разбираетесь в том, что делает нашу жизнь достойной и честной!

Он вновь замолчал. Побелевшее лицо и сузившиеся ноздри делали его похожим на знаменитого актера в хорошей роли – несмотря на весь его пыл, он как будто специально сделал паузу перед очередной репликой. Ундина заставила его ждать так долго, словно забыла текст пьесы… Затем, глядя на него мягким, недоверчивым взглядом, произнесла:

– Хочешь сказать, ты отказываешься от такого предложения?

– Ах!.. – Он отвернулся от двери, взял письмо, лежавшее на столе между ними, разорвал на кусочки и бросил их на пол. – Вот мой ответ!

Из-за резкости его тона и жеста трепетно опускавшиеся на пол обрывки бумаги показались ей пощечинами, и ее охватила ярость вперемешку со страхом.

– Как ты смеешь со мной так разговаривать? Никто и никогда на такое не осмеливался. Говорить с женщиной в подобном тоне, по-твоему, достойно и честно? Теперь, когда я знаю, как ты ко мне относишься, я больше ни дня не хочу оставаться в твоем доме. И не стану – сейчас же уйду!

С минуту они стояли лицом к лицу, наконец в полной мере познав глубину взаимного непонимания; затем Раймон отвел от нее взгляд и указал на обрывки бумаги на полу.

– Если ты способна на это, значит, способна на что угодно! – сказал он и вышел из комнаты.

XLIII

Ошеломленная, она смотрела ему вслед, зная, что когда они увидятся вновь, он станет вести себя вежливо и сдержанно, будто ничего не произошло, но все будет продолжаться, как раньше – так, как угодно ему. Нечего и надеяться поколебать его уверенность или изменить его взгляды – это все равно что пытаться перевезти крепкую каменную кладку Сан-Дезер на телегах, на которых так легко передвигались здания Апекса.

Ею овладел гнев, как в детстве, не оставив никаких чувств, кроме желания ранить и уничтожать; но сколько бы она ни искала, не могла найти брешь в мощных доспехах мужа, выкованных из привычек и предрассудков. Долгое время она сидела там, где он ее оставил, глядя на портреты на стенах, которые, казалось, объединились в попытке бросить ее в темницу. До сих пор она полагала, что ей все по плечу, но теперь против нее стояли мертвецы: люди, которых она никогда не встречала и чьи имена не могла запомнить, будто устроили заговор против нее под украшенными гербовыми щитами надгробиями в Сан-Дезер.

Взгляд обратился к стоящей под картинами старой мебели теплых тонов и собственному праздному отражению в зеркале над каминной полкой. Даже в этой комнатушке было достаточно дорогих штучек, способных освободить ее от наиболее срочных проблем; а сокровища большого дома, в котором эта комната была лишь крохотной ячейкой, и еще более великолепного дома в Бургундии сумели бы опустошить даже кошелек Моффата. Ей нравилось находиться среди таких вещиц – не понимая их значимости, она считала их подходящими декорациями для красивой женщины, воплощающими редкость и утонченность, которыми она, по собственному мнению, всегда отличалась; если бы она по-прежнему была женой Моффата, он бы дал ей именно такую обстановку