Обычай страны - Эдит Уортон

Это озарение заставило ее задуматься о том, о чем она многие годы старалась не вспоминать. Впервые после тех далеких, проведенных вместе недель она позволила себе сызнова пережить их краткое приключение. К Элмеру Моффату ее тянуло с самого начала – с того дня, как Бен Фраск, брат Индианы, привел его на церковный пикник в Малви-Гроув, и он тут же захватил Ундину, усевшись рядом с ней в большом экипаже по пути в рощу и заняв место Милларда Бинча (с которым она все еще была помолвлена, пускай и как-то непостоянно и невнятно). Он качал ее на качелях между деревьями, катал по озеру на лодке, целовал, играя в фанты, присудил ей первый приз на конкурсе красоты, который легко организовал и очень галантно провел, и наконец (каким-то образом) ухитрился одолжить у старика Малви коляску и быстроногого жеребца и укатил с ней на огромной скорости, пока Миллард и остальные, глотая пыль, еле ползли следом.

Никто в Апексе не знал, откуда взялся молодой Моффат, и сам он ничего прояснять не стал. Однажды он просто возник из ниоткуда за прилавком обувного магазина Лакэбэка, оттуда перешел в контору «Семпл и Бинч» – торговцев углем, – потом стал стенографистом в полицейском суде и наконец пробрался на водопроводную станцию Апекса. Он жил у старой миссис Флинн на Северной Пятой улице, на окраине трущоб «красных фонарей», не ходил в церковь и не посещал никаких лекций, не выказывал ни малейшего желания совершенствоваться, но каким-то образом получал приглашения на все пикники и праздники, а на ужине общества «Фита Ипсилон», в которое ухитрился вступить, произнес лучшую речь со времен первого полета молодого Джима Ролливера. Братья подруг Ундины объявили его «великим», хотя порой он вел себя слишком грубо, отчего девушки не торопились уделять ему внимание. Но на пикнике у Малви он вдруг обошел всех, и Ундина, уезжая с ним, изведала публичный триумф, так необходимый ей для счастья.

После этого он стал ведущей фигурой среди молодежи Апекса, и никто не удивился, когда «Сыновья Инодава» (местное общество трезвости) пригласили его произнести речь Четвертого июля. Церемония, как обычно, проходила в баптистской церкви, и Ундина, вся в белом, с алой розой на груди, сидела прямо перед кафедрой. Индиана с завистью взирала на нее с менее престижного места, а несчастный Миллард тянул шею из-за спин важных горожан на почетных рядах за оратором.

Элмер Моффат выступил просто великолепно, применяя свойственное ему чередование юмора и пафоса, воодушевляя аудиторию трогательными отсылками к синим и серым, сотрясая ее новой версией истории о Вашингтоне и вишневом дереве (в которой юный патриот срубил дерево, чтобы предотвратить порочное распространение вишневого ликера), ослепляя их умными аллюзиями и подходящими цитатами (он признался Ундине, что всю ночь просидел над сборником Бартлетта), а закончил так, что военные пенсионеры в первом ряду прослезились, а жена пастора заметила, что немногие проповеди, произнесенные с этой кафедры, имели столь духоподъемный эффект.

За «упражнениями» всегда следовал ужин с мороженым, а поскольку в подвале церкви, где обычно проводились подобные мероприятия, шел ремонт, пастор предложил использовать свой дом. Через дверной проем, соединявший гостиную и кабинет, протянулся длинный стол, а второй, накрытый в коридоре, одним концом уходил под лестницу. Перила украсили гирляндой из кипрея и раннего золотарника; на стенах висели тексты о трезвости, увитые смилаксом. Когда с первым блюдом было покончено, юные леди в сопровождении галантных молодых «сыновей» помогли разложить и подать мороженое, которое стояло в больших ведрах на полу кладовой, а также пополнили запасы лимонада и кофе в кувшинах. Элмер Моффат неутомимо исполнял эти обязанности, а когда жена пастора принялась убеждать его сесть и отведать угощение, скромно отказался от места, приготовленного ему среди представительных особ, и удалился вместе с несколькими избранными в полумрак под лестницей. Из этого угла все чаще доносился громкий смех, беспокойный стук и вопли «Песню! Песню!», за которыми следовали мольбы «Ну же!» и «Давай-давай!», заглушавшие попытки разговора за другим столом.

Наконец шум стих, и группа перестала привлекать внимание; к концу вечера главный стол, за которым гости изрядно подустали от продолжительных философских рассуждений пастора и президента общества трезвости, обратился к оратору дня с просьбой сказать пару слов. Из-под лестницы раздался шорох и смех, затем пастор поднял руку, призывая к тишине, и Элмер Моффат встал.

– Выйдите сюда, чтобы дамам было вас лучше слышно, мистер Моффат! – позвал пастор.

Моффат так и сделал, опершись о стол и вращая головой, как будто воротничок слишком сдавливал ему шею. Но если держался он сомнительно, то улыбался открыто, и во взгляде, которым он удостоил Ундину Спрэгг, начиная свою речь, было достаточно самоуверенности.

– Дамы и господа, если есть что-то в пьянстве, что нравится мне больше всего – а мне нравится почти все, кроме следующего утра, – это возможность делать это прямо здесь, в присутствии этого общества, которую вы же мне и дали. Насколько я понял по вашей литературе, вы знаете об этом больше других. Дамы и господа… – Он выпрямился, и скатерть заскользила к нему. – С тех пор как меня почтили приглашением обратиться к вам от имени общества трезвости, я тщательно изучал литературу; и на основании ваших же свидетельств понял то, что подозревал и раньше: все вы, обращенные пьянчуги, прекрасно проводили время до того, как объявили алкоголю войну, и… и многие из вас продолжают все так же прекрасно его проводить…

На этом он осекся, одарил присутствующих самоуверенной улыбкой, а затем, не удержавшись на ногах, попытался сесть на стул, которого под ним не оказалось, и скрылся в толпе своих взволнованных сторонников.

В одну кошмарную минуту Ундина увидела сквозь дверной проем, как Бен Фраск и другие сомкнули ряды вокруг павшего оратора под грохот посуды и падающих стульев; затем кто-то вскочил и захлопнул дверь в гостиную, и длинношеий учитель воскресной школы, нервно ждавший своего часа и едва не сдавшийся, поднялся и под истеричные аплодисменты продекламировал «Прилив в Геттисберге»[31].

Разразился ужасный скандал. Моффат исчез со светского горизонта, однако умудрился сохранять место на водопроводной станции до тех пор, пока не пропал на неделю, а вернувшись, так и не дал удовлетворительного объяснения своему отсутствию. После этого он переходил с одной работы на другую; его то превозносили за ум и деловые способности, то с позором увольняли, называя безответственным лентяем. Голова его всегда была полна невероятных, туманных планов по расширению любого дела, которым он в тот момент занимался. Иногда его предложения