Обычай страны - Эдит Уортон

– А что вы намерены делать дальше? – спросила она, едва дыша, когда он закончил.

– О, всегда что-нибудь найдется. Бизнес никогда не спит.

– Да, но помимо бизнеса…

– Наверное, все что заблагорассудится.

Он откинулся на спинку стула, излучая спокойную мощь, словно был так уверен, что получит все, чего пожелает, что не видел больше смысла спешить, какими бы грандиозными ни были его цели.

Она продолжала расспрашивать, и он заговорил о своей растущей страсти к картинам и мебели, о желании собрать коллекцию, в которой было бы представлено великое собрание несравненных образцов. Пока он говорил, она видела, как меняется выражение его лица, как молодеют глаза. Эти мальчишеские глаза, такие сосредоточенные, напомнили ей о давно забытых временах.

– Я намерен получить самое лучшее, знаете ли; не просто чтобы обойти других, но и потому, что я умею распознавать лучшее, когда вижу его. Думаю, это единственная важная причина, – заключил он и, глядя на нее с улыбкой, добавил: – Вы ведь тоже всегда этого хотели, не так ли?

XLII

Ундина одержала победу, и дом Шеллей вновь распахнул двери к сезону.

В преддверии рождения наследника Юбер с супругой удалились в роскошный замок возле Компьена, который снял для них генерал Арлингтон, и Ундине по крайней мере не пришлось больше смотреть на их светлые окна и оживленную лестницу. Однако приходилось принимать поздравления по поводу грядущего счастливого события, которые высказывал каждому члену семьи Юбера весь огромный круг знакомых и родных. Но не это оказалось самым тяжким испытанием. Раймон исполнил ее желание – пойдя против воли матери и отринув здравомыслие, он согласился перебраться в Париж на два месяца; но сделал это при условии, что они будут беспрестанно экономить. Поскольку званые ужины более всего сказывались на их бюджете, о приемах пришлось забыть; а когда Ундина попыталась пригласить пару-тройку друзей в неофициальной обстановке, он предупредил ее, что она не может этого сделать, не нанеся серьезное оскорбление множеству людей, у которых на это генеалогически больше прав.

Настойчивое соблюдение Раймоном этого правила было лишь частью замысловатой, неизменной системы «родства» (казалось, вся общественная жизнь Франции зависела от конкретной интерпретации этого слова), и Ундина чувствовала, что бороться против столь таинственных оков бесполезно. Впрочем, муж напомнил ей, что, если они не станут принимать гостей, это даст им возможность чаще выходить в свет, и действительно был более к этому расположен, чем раньше. Но его уступка привела не к тем результатам, на которые она надеялась. Они все так же получали приглашения, но на большие ужины, безликие собрания, праздники, на которые не получить приглашения было бы оскорбительно, хотя само по себе оно не считалось комплиментом. Ничто не раздражало Ундину сильнее, и она откровенно жаловалась мадам де Трезак.

– Конечно, это предсказуемо после того, как я много месяцев провела в заточении в деревне. Мы все пропустили, и свет просто слишком занят, чтобы помнить о нас. Нас приглашают только по спискам.

Мадам де Трезак слушала с сочувствием, но ответила без прикрас:

– Дело не только в этом, моя дорогая. Раймон – не тот человек, о котором забывают друзья. Если позволите, дело скорее в том, что вы – лично вы – вращаетесь не в тех кругах.

– Не в тех кругах? Но я же в его кругах – в тех, что считают себя лучше прочих. Так вы всегда говорили мне, когда я жаловалась, что мне с ними скучно.

– Видите ли, я имела в виду… – Мадам де Трезак собралась с духом. – Дело не в том, что вам скучно.

Ундина покраснела; но она могла выдержать самые тяжелые удары, если была лично в этом заинтересована.

– То есть… вы хотите сказать, им скучно со мной?

– Ну, вы прилагаете недостаточно усилий – вы отстаете. Конечно, вами восхищаются – в смысле, вашей внешностью. Вас считают красавицей и с радостью зовут на пышные ужины, сервированные севрским фарфором и столовым серебром. Но чтобы близко сойтись с такого рода людьми, одной красоты мало. Женщина должна знать, о чем говорят. Недавно я наблюдала за вами у герцогини; половину времени вы понятия не имели, о чем речь. Я тоже не всегда понимаю; впрочем, мне приходится терпеть большие ужины.

Ундина вздрогнула от такой критики; однако она всегда обдумывала причины своих неудач и уже имела некоторое представление о том, что так бесхитростно выразила мадам де Трезак. Когда Раймон перестал интересоваться разговорами с ней, она заключила, что для мужа это естественно, но с тех пор до нее постепенно стало доходить, что на других она оказывает такое же воздействие. Ее приход всегда производил впечатление, но за этим ничего не следовало. Стоило завязаться общей беседе, на Ундину переставали обращать внимание. Любой намек на несостоятельность раздражал ее, и она решила совершенствоваться, даже провела утро в Лувре и сходила на пару лекций известного философа. Из этих экспедиций она вернулась с набором определенных суждений, однако их высказывание не вызвало у окружающих того интереса, на который она надеялась. Сказать она могла много, но говорила путано; чем больше она объясняла свое мнение, тем более туманным оно казалось. Более того, к ее смущению, все, очевидно, уже знали то, что она для себя открыла, и ее замечания явно вызывали не столько интерес, сколько недоумение.

Вспоминая, какой эффект она произвела, впервые появившись в кругу друзей Раймона, Ундина заключила, что «испортилась» или стала старомодной, и вместо того чтобы попусту тратить время в музеях и лекционных залах, стала еще чаще посещать модисток, а остаток дня посвящала усовершенствованию собственной красоты с помощью науки.

– Наверное, там, в глуши, я превратилась в старомодную клушу, – жаловалась она мадам де Трезак, а та неизбежно отвечала:

– О нет, вы красивы как никогда; но здесь, в отличие от Лондона, рано или поздно перестают обращать внимание на внешность.

Тем временем финансовые беды стали еще тяжелее. В руки Раймону попало уведомление о просроченном платеже от одного из торговцев, и в ходе разговора, к которому это привело, он ясно дал ей понять: она должна выплатить личные долги без его помощи. Раньше все «сцены» по поводу денег, беспокоившие ее, каким-то таинственным образом разрешались сами собой. Пускай они были ей неприятны, она всегда считала, что от них есть толк, как бы вульгарно это ни звучало; теперь же оказалось, она сама должна платить