Обычай страны - Эдит Уортон

Париж? Политикой? – Она иронично пожала плечами. – Политика не занимает мужчину после полуночи. Боже мой! Дорогая моя, когда мне рассказывают о распутных американках, я всегда говорю: вы – единственная оставшаяся в мире невинная женщина…

XL

После отъезда княгини Эстрадины дни в Сан-Дезер поползли, неотличимые один от другого; Ундина все глубже погружалась в мощное медленное течение, питаемое многочисленными притоками. Старый дом, так долго хранивший нерушимые традиции, наложил на нее какое-то безымянное заклятье: много поколений все здесь шло одинаково, и менять существующее положение вещей казалось такой же глупой затеей, как бороться со стихией.

Прошла зима, календарь вновь отмечал первые дни весны, но хотя на конских каштанах на Елисейских полях набухли почки, на травянистых тропинках и вдоль склонов холмов вокруг парка в Сан-Дезер еще лежал снег. Иногда, глядя в окно галереи Буше, Ундина думала, что будто никогда и не видела другого пейзажа. Даже периодические поездки в Париж не производили впечатления: жизнь многолюдных улиц превращалась в тень, стоило черно-белому горизонту Сан-Дезер вновь сомкнуться над ней.

Хотя днем еще стояли холода, она взяла за правило сидеть в галерее. Веселые картины на стенах и высокие ширмы по всей длине делали ее более уютной, нежели гостиная; но основной причиной было удовлетворение, которое она получала, разжигая огонь в монументальных каминах в концах коридора. Старая маркиза этого не одобряла; именно это и доставляло Ундине удовольствие. Никогда в истории Сан-Дезер потребление дров не превышало определенного, тщательно рассчитанного количества, но с тех пор как хозяйкой дома стала Ундина, оно удвоилось. Если бы годом ранее ей сказали, что развлекаться она будет в основном за счет изобретения новых способов вызвать раздражение у свекрови, она бы посмеялась над подобной тратой времени. Но теперь времени у нее было очень много, и ей страстно хотелось нарушать сохранившиеся с незапамятных времен обычаи Сан-Дезер. В основном муж главенствовал над нею, но она обнаружила кучу мелочей, с помощью которых могла раздражать его и причинять ему боль; одна из них – одна из самых действенных – поступать наперекор его матери. Он далеко не всегда разделял материнские взгляды и не отличался раболепным послушанием, но одним из его фундаментальных принципов было уважение, которое мужчина должен проявлять к желаниям матери, строго следя, чтобы другие члены семьи поступали так же. Все французы его класса, видимо, придерживались подобных взглядов и никогда их не обсуждали. В основе их лежало нечто более незыблемое, нежели личные чувства: можно даже ненавидеть мать, но все равно настаивать на исполнении ее запретов относительно потребления дров.

В холодную погоду пожилая маркиза всегда сидела у себя в спальне, где вся семья собиралась между камином и кроватью с балдахином вокруг одной-единственной карсельской лампы. По вечерам, если приходили гости, в библиотеке разводили огонь; или же семья вновь сидела у маркизы, пока в десять часов лакей не подавал травяной чай и реймское печенье, после чего все желали пожилой даме спокойной ночи и расходились по холодным коридорам, где расстояние отмечалось вощеными фитилями, плававшими в чашах с маслом.

Теперь, когда здесь появилась Ундина, огонь в библиотеке горел постоянно; недавно, после экспериментов с двумя гостиными и так называемым «кабинетом», где Раймон хранил ружья и принимал пристава, она избрала галерею наиболее подходящим местом для новой, незнакомой церемонии дневного чаепития. В Сан-Дезер никогда не подавали угощение днем, если только не ждали гостей; в таком случае это, как правило, был графин сладкого портвейна и тарелка маленьких сухих кексов, которые долго хранились. Никто даже не слышал о сложных ритуалах с большим фарфоровым чайником для кипятка и скоропортящимися деликатесами – и все это для одних только членов семьи. Поначалу Ундина развлекалась, усложняя церемониал и нагружая блюдо предков все более экзотическими кушаньями, а когда ей это наскучило, решила проводить чаепитие в галерее и жечь жертвенные костры в обоих каминах.

Для начала она сказала Раймону:

– Глупо твоей матери весь день сидеть у себя. Она говорит, что делает это, чтобы сэкономить на дровах, но если у нас горит огонь внизу, почему бы ей не погасить свой и не спуститься? Не понимаю, почему я должна всю жизнь сидеть в спальне твоей матери.

Раймон не ответил, а маркиза действительно погасила огонь в своей спальне. Но спускаться не стала – просто и дальше сидела у себя, только без огня.

Сначала Ундину позабавило и это, однако вскоре скрытая критика начала ее раздражать. Она надеялась, что Раймон заговорит с ней о поведении матери: на это у нее был готов ответ! Но он молчал, ничего не замечая; желание воздать ему по заслугам разбилось о стену его равнодушия. Он был все так же участлив и обходителен, был готов в определенной степени уступить ее желаниям и удовлетворить ее прихоти. Пару раз, когда она предложила отвезти Пола к дантисту в Париже или поискать в городе слугу, он согласился с необходимостью и поехал с ней. Но вместо того чтобы поселиться в отеле, они вернулись в свои апартаменты, где ковры стояли свернутыми, шторы были задернуты, а экономка готовила еду, когда ей вздумается, притом самую примитивную. Одного взгляда на ярко освещенные окна Юбера хватило, чтобы разозлить Ундину и усилить ее чувство беспомощности.

Как и предсказывала мадам де Трезак, Раймон постепенно ослабил бдительность, и во время поездок в столицу Ундина делала что хотела. Но визиты были слишком краткими, чтобы войти в русло великосветской жизни, и, навещая друзей, она чувствовала себя деревенщиной, не в своей тарелке, как будто даже одежда ее была из Сан-Дезер. Тем не менее нарядами она занималась больше, чем когда-либо: в Париже она проводила у модисток много часов подряд, а в деревне доставка ящика с новыми платьями становилась главным событием никчемных дней. Но распаковывала она их скорее с горечью, нежели с радостью, и платья заполняли гардероб подобно невыполненным обещаниям удовольствия, напоминая Ундине о жизни в «Стенториане», где она разглядывала наряды, так же чувствуя себя обманутой. Несмотря на это, она заказывала все больше, писала модисткам, просила выкройки; к ней приезжали бессчетные коробки со шляпками, она мерила их и по многу дней держала у себя, не в силах сделать выбор. Иногда она даже отправляла в Париж горничную, чтобы та привезла на выбор вуалей, перчаток, цветов и кружев; после мучительных колебаний она почти все оставляла себе – не ровен час выяснится, что в Париже носят именно то, от чего она решит отказаться. Она знала, что тратит слишком много денег,