Обычай страны - Эдит Уортон

Тоска как будто попала ей в кровь: цвет лица стал менее свежим, волосы утратили блеск. Внешние перемены обеспокоили ее, и Ундина постоянно листала модные издания в поисках новых ароматов и пудр, экспериментировала с масками для подтяжки лица, электрическим массажем и прочими восстановительными процедурами. В ней пробудилась странная мнительность, и она начала внимательно изучать рекламу патентованных лекарств, отправлять конверты с марками косметологам и профессионалам в области физического развития, задумалась, не стоит ли проконсультироваться со знахарями, экстрасенсами и их последователями. Даже написала матери с просьбой прислать забытые дедовские рецепты. С каждым новым экспериментом она меняла образ жизни, часы сна, приемов пищи и упражнений.

Со временем свойственное ей беспокойство перешло в апатию, как у миссис Спрэгг, и малейшие требования активности стали ее раздражать. Но от нее бесконечно чего-то требовали: то приходилось спорить с недовольными горничными, то искать учителя для Пола, а также развлекать и занимать его чем-то так, чтобы он не отнимал у нее слишком много времени. Мальчик с Раймоном очень привязались друг к другу, и летом Пол не отходил от отчима в парке и на конюшне. Но зимой Раймон чаще уезжал, а у Пола развилась непроходящая простуда, из-за чего он вынужден был часто сидеть дома. Заточение сделало его нервным и требовательным. Старая маркиза приписывала перемены в его поведении дурному влиянию наставника – «светского философа», рекомендованного одним из старых профессоров Раймона. Сам Раймон предпочел бы аббата в соответствии с семейными традициями, и хотя Пол не принадлежал роду Шеллей, но казалось естественным, что он должен следовать его обычаям. Более того, когда к ним приезжали замужние сестры Раймона, они не желали подвергать детей влиянию наставника и даже намекали, что общество Пола может оказаться заразным. Сама Ундина охотно приняла веру мужа, однако упрямо сопротивлялась предложению отдать сына церкви. Посему наставник оставался в доме, но напряжение, вызванное его присутствием, так надоело Ундине, что она задумалась, не поместить ли Пола в школу. Он был еще слишком мал и нежен для подобного опыта, но она убеждала себя, что ему нужно стать «крепче», и, узнав о школе, где великосветские дети претерпевают именно такую перемену, завела переписку с директором. Первое же письмо убедило ее, что это подходящее место для Пола, но во втором содержался список расценок. Сравнив его с затратами на содержание и оплату труда наставника, она ответила, что ее малыш, к сожалению, еще слишком юн, чтобы покинуть дом.

Муж уже давно перестал замечать ее расходы. Она знала, что он считает ее слишком расточительной, и не сомневалась, что он тщательно следит за всеми ее тратами; в Сан-Дезер на подробности финансовых операций проливался куда более яркий свет, чем тусклое сияние, окутывавшее их на Вест-Энд-авеню. Поэтому она пришла к выводу, что Раймон молчит намеренно; очевидно, ему тоже есть что скрывать. Шутливое замечание княгини Эстрадины попало в цель. Ундина не верила, что муж всерьез влюблен в другую женщину – ей и в голову не могло прийти, что кто-то мог устать от нее прежде, чем она от него, – но его равнодушие унижало ее, и было куда проще отнести его на счет искусности соперницы, нежели каких-то недостатков в ней самой. Мысль о том, что он нашел, чем скрасить внешне монотонную жизнь, раздражала ее, и она решила, что по возвращении в Париж поступит так же.

Тем временем март перетекал в апрель, а Раймон по-прежнему не заговаривал об отъезде. Ундина давно поняла, что подобные решения он хочет принимать сам, и скрывала нетерпение, чтобы не дать ему повода отложить поездку. Но однажды, когда она пила чай в галерее, он вошел в одежде для верховой езды и сказал:

– Я побывал на противоположном склоне горы. Февральские дожди ослабили дамбу в Алетт, и если ее сейчас не перестроить, то виноградники окажутся в опасности.

Она подавила зевоту. Говоря о земледелии, он всегда выглядел таким скучным – и постаревшим. Она содрогнулась: наверняка и сама она выглядела так же, когда слушала его.

Она подала ему чашку, и он продолжал:

– Очень жаль, но это нужно сделать именно сейчас. Боюсь, я вынужден просить тебя отказаться от весны в Париже.

– О нет… Нет! – воскликнула она.

Ее душила череда наполовину подавленных обид. Хотелось разреветься, как дитя.

– Знаю, ты разочарована. Но в этом году мы потратили необычайно много.

– По-моему, как всегда. Не понимаю, почему мы не должны ехать в Париж только из-за расходов на перестройку дамбы. Неужели Юбер никогда не выплатит тебе долг?

Он с легким удивлением посмотрел на нее.

– Неужели ты не поняла, что это станет возможным, лишь когда его жена получит наследство?

– То есть после смерти генерала Арлингтона? Да он выглядит ненамного старше тебя!

– Может, ты помнишь, я показывал тебе расписку Юбера. Он регулярно платит проценты.

– Очень мило с его стороны! – Она встала, сгорая от возмущения. – Поступай, как сочтешь нужным, а я поеду в Париж.

– Моя мать не едет. Я не собирался открывать апартаменты.

– Понимаю. Я сама их открою, вот и все!

Он тоже встал, заметно побледнев.

– Я бы предпочел, чтобы ты не ехала без меня.

– Тогда я остановлюсь в «Нуво-Люксе» с друзьями из Америки.

– Ни в коем случае!

– Почему?

– Я считаю это недопустимым.

– То, что ты так считаешь, ничего не доказывает.

Они смотрели друг на друга, и оба дрожали от ярости; затем он взял себя в руки и сказал более миролюбивым тоном:

– Ты как будто не понимаешь, что есть необходимые вещи…

– О, ты тоже – в том-то и проблема. Ты не можешь вечно держать меня взаперти и мешать мне поступать как вздумается только потому, что тебе это кажется недопустимым.

– Я никогда не мешал тебе тратить собственные деньги.

Теперь уже она с искренним изумлением уставилась на него.

– Боже, еще не хватало! Ты ведь мне ни пенса не даешь!

– Ты прекрасно знаешь: мне не жалко. Будь у меня деньги, я бы с радостью отвез тебя в Париж.

– Ты всегда находишь деньги, если нужно тратить их на дом. Если он так дорого обходится, почему бы просто не продать его?

– Продать? Продать Сан-Дезер?

Это предложение как будто показалось ему чем-то чудовищно, едва ли не пугающе знаковым: как будто случайная фраза наконец указала ему, в чем заключается разница между ними – источник всех несчастий. Она