Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

– Стало быть, – подхватил Франческо, – вы прекрасно помните, чем все закончилось.

– Понимаю, к чему вы клоните: изгнание стало роковой ошибкой, поскольку Медичи вернулись, усилившись вдвойне, и устранили Ринальдо.

– Именно.

– Да, это правда. Но изгнание не принесло ожидаемых плодов лишь потому, что под эгидой Ринальдо город бедствовал и подвергался грабежу. Флоренция не просто не любила Ринальдо – она ненавидела его и боялась. Так управлять Флоренцией нельзя. Город следует не укрощать, а обольщать.

– Признаюсь, не понимаю: что же поменяется на сей раз, если мы снова изберем путь, который однажды уже обернулся провалом?

Лаура вела беседу с поразительной легкостью. Джироламо был покорен и ловил каждое слово. Юный Людовико определенно пошел в мать. А в кого же еще?

– Начнем по порядку. Уверены ли вы, что вся семья готова встать во главе союза недругов Медичи, чтобы с помощью отвлекающих маневров совместными усилиями нанести удар по Лоренцо? Иными словами – смогут ли Пацци, особенно ваш дядя Якопо и, разумеется, вы лично, стать нашими союзниками? – обратилась Лаура к Франческо.

– Вам должно быть известно, сколько мы ссудили папе Сиксту Четвертому для гарантии…

Франческо вовремя осекся. Было крайне неделикатно напоминать, что именно его семья предоставила понтифику тридцать тысяч дукатов, позволивших Джироламо Риарио приобрести синьорию Имола. Тем не менее, оставив фразу недосказанной, он достиг двойной цели: с одной стороны, намекнул на тесные связи его рода с папским престолом, с другой – сумел не задеть самолюбие Риарио.

В конечном счете ход оказался безупречным. Даже тщательно готовясь, он вряд ли бы смог выразиться удачнее.

– Мы все прекрасно поняли ваш намек и благодарны за проявленную… деликатность. В конце концов, сам папа вверил вам управление финансами Святого престола, а потому подобная тактичность и благодарность – должное проявление учтивости. Я задал этот вопрос потому, что именно внутренние распри погубили дом Альбицци и его сторонников. Их оставили без поддержки. Мы не можем себе позволить повторить эту ошибку. А учитывая, что Гульельмо де Пацци и Бьянка де Медичи – супруги… согласитесь, мои опасения не лишены оснований?

Франческо кивнул. Джироламо испытал благодарность к этой необыкновенной женщине за то, что предотвратила вспышку гнева Пацци. Людовико смотрел на мать с восхищением. Да, она была поистине незаурядной особой.

– Вопрос уместный, не спорю, – отозвался Франческо. – Отвечу без колебаний: наша семья едина, и враг у нас один.

– Именно это я хотела услышать. Прекрасно. У каждого из нас есть веские причины желать падения Медичи. Но мы должны быть уверены, что личные мотивы достаточно сильны, чтобы устоять в случае внезапных осложнений. Одолеть Медичи удастся, только если атаковать Лоренцо с братом одновременно – как изнутри города, так и извне. Исходя из этих соображений, полагаю, что отлучение от церкви сейчас сыграло бы нам на руку.

Лаура перевела взгляд на Джироламо Риарио:

– Мой добрый господин, не приходит ли вам на ум кто-нибудь, обладающий подобными полномочиями?

26. Причудливые рисунки

– Мессер Леонардо, окажите мне честь – смотрите в глаза, когда я с вами разговариваю!

Лукреция кипела от возмущения – злилась на Леонардо и на себя. Чувствовала, что Лоренцо нуждается в них, но не видела никакой возможности вытащить возлюбленного из глубокой пучины, в которую затянула его власть.

Она сама разыскала мастерскую Леонардо, но, едва он открыл дверь, увиденное пробрало ее до дрожи. Художник, которого она прежде знала, исчез. На его месте стоял какой-то полоумный – с грязными волосами, давно не стриженной бородой, неумытый, полностью погрязший в ворохе бумаг с непристойными и бессмысленными набросками.

Куда-то подевались лазурные и зеленые оттенки, воздушные очертания и чистые линии – все кануло в прошлое, которое Леонардо старательно пытался перечеркнуть. В просторной, слабо освещенной комнате, напоминавшей пещеру, где молодой мастер, похоже, не щадил своих глаз, Лукреция натыкалась исключительно на мужские тела, прорисованные в бесконечной череде поз. Стены покрывали изображения фигур в полный рост, за которыми следовали руки, кисти, ноги. Все это напоминало гравюры, созданные художником-безумцем.

Лукреция вопросительно взглянула на Леонардо.

Ей требовались ответы.

– А с чего бы? – Его голос звучал еле слышно, будто доносился из другого мира – далекого, чуждого, незнакомого не только ей, но, пожалуй, никому на земле.

– Хотя бы затем, чтобы вы меня выслушали, а не продолжали тонуть в этом бескрайнем море бумаг и непристойных рисунков!

Леонардо усмехнулся, будто отказываясь верить в то, что услышал.

– И что же в них, по-вашему, такого непристойного, мадонна?

– Не будем об этом, – оборвала его Лукреция, все еще не веря собственным глазам. – Я пришла не для того, чтобы говорить о голых мужчинах и прочих непристойностях.

Леонардо метнул острый взгляд. Теперь она точно привлекла его внимание – и, возможно, вызвала неприязнь.

Он покачал головой.

И заговорил тем же мелодичным голосом, который Лукреция запомнила во время работы над портретом.

– Лукреция, – начал он, – прежде чем перейти к Лоренцо, позвольте донести до вас одну мысль, вернее, даже две. Первая, не столь важная, касается сути этих рисунков.

Леонардо указал на несколько эскизов: на них были изображены обнаженные мужчины с тщательно прорисованной мускулатурой. На двух из них с мужской модели будто содрали кожу – так чистят луковицу от шелухи. Листы были испещрены пометками и цифрами. Лукреция ничего не понимала, но Леонардо искренне пытался ей все объяснить.

– На них вы видите тело человека, Лукреция. Мы все так устроены. Как одержимый, я изучаю уникальный механизм, которым является любой мужчина или женщина, ибо это и есть совершенная и гармоничная форма. И в некотором смысле непостижимая. Разве могу я писать человека, не зная пропорций его тела? Это все равно что быть воином, не владеющим навыками фехтования, или суконщиком, не умеющим чесать шерсть. Я занимаюсь этим еще и потому, что верю: изучив органы и поняв формы, что управляют нашим телом, мы со временем сможем преодолеть его ограничения. Мною движет не тяга к непристойному, а любовь к познанию. Часто приходится тайком пробираться на кладбища и в больницы – к трупам, чтобы изучать их, ведь никто не понимает важности подобных исследований. А между тем анализ внутреннего устройства должен стать основой всего, поскольку именно на человека – на мужчину, и, разумеется, на женщину – должны мы обратить взор, если хотим осмыслить наше время.

Лукреция внимала каждому слову, не в состоянии до конца постичь их смысл. Возникало много вопросов, но она была напугана. Вглядывалась в светлые, горящие глаза художника. Да, он и вправду был одержим. Длинные и грязные, словно измочаленные