Распознавания - Уильям Гэддис

Она пришла, насколько позволял туман ее сознания, в ужас, бросилась по улице в противоположном направлении, отчаянными шагами, словно петляла меж деревьев, раненая лань на ландшафте Пьеро ди Косимо, убегающая от терпеливого охотника. Достигла освещенной двери, ворвалась в огромное и пустое пространство и без сил упала на скамью.

Эд Фисли и Отто двигались со скоростью семьдесят три мили в час. Но ни одному не хотелось в Коннектикут, и, когда они поняли, что едут в ту сторону, машина с визгом развернулась и спаслась от, возможно, рокового заноса ударом летящего капота о фонарный столб. Дорога шла на юг. — Хочу посмотреть, на какой скорости получится вписаться в съезд за Гранд-Централом, сказал Эд, полный сил. В сознании он любил наслаждаться жизнью. И наслаждался, без перерыва, годами, и без единого момента трусливого сомнения. Он не боялся: ни толики того страха, что дарует здравомыслие в любом понимании этого слова. В колледже он развлекал себя и других — тихими вечерами у себя в комнатах, когда ему урезали карманные деньги, — тем, что колотил тыльной стороной кулака по щетке для волос с жесткой щетиной, а потом размахивал рукой кругами, пока маленькие капилляры не лопались под давлением нисходящей крови и не орошали ковер и потолок пятнышками, что становились бурыми к утру; или тем, что стоял перед зеркалом, зажимая большим и указательным пальцами сонные артерии, пока лицо не теряло цвет и сознание не подхватывало его уже в падении; или тем, что ронял зажженные сигареты в подвернутые штанины двухсотдолларового костюма друга; или тем, что поджигал газеты у пассажиров в метро сразу перед тем, как закрывались двери, оставаясь на платформе в приступе смеха от сбежавшего пожара. Он любил Наслаждаться.

Машина остановилась так резко, будто врезалась в стену. Отто выпрямился, оттолкнувшись от приборной панели и держась за голову. Они стояли перед больницей. — Что это? спросил он, стряхивая пятно с рукава, пока не понял, что это полоса света от уличного фонаря над головой. — Всегда хотел погладить жмурика по голове. Их бреют, сказал Эд Фисли. Через минуту они были в подвальном коридоре больницы, говорили со сторожем. Ему было одиноко. Они просто узнавали дорогу в Коннектикут. Узнали. Сторож ушел на обход.

В большом холодильном помещении Эд Фисли поднял простыню и погладил гладкое темечко. Застонал от удовольствия. Отто открывал камеры, закрывал. Потом вернулся с трофеем. Это была нога, достаточно маленькая, чтобы быть женской, довольно старая, слегка почерневшая у пальцев, аккуратно перевязанная лентой на конце. Но не осталось без дела и уместное воображение Эда; с немалым трудом он свел вместе два одиноких трупа противоположных полов, теперь поставленных в последнем акте жизни. Но даже это смертное удовольствие не изменило их выражений, сведенных к безутешному сходству обритыми головами.

У Отто никак не получалось завернуть ногу. — Хватит тебе уже ходить со своей перевязью, сказал Эд Фисли. — Это же все равно только хохма, да? Давай сюда ногу, и он ушел с нею под мышкой, частично обернутой в синюю ткань.

Машина заревела на юг в первом свете. — Надо что-то с ней придумать, сказал Фисли, кивая на фрагментарного пассажира на заднем сиденье. — Надо кому-нибудь отдать. Кому она нужна.

— Есть одна девушка, кому я бы ее отдал, сказал Отто. Я бы отдал ее Эдне Мимс, черт возьми, и в коробочке красивой длинной белой коробке для цветов от Макса Шлинга.

— Точно! сказал водитель. — Это же с ней ты встречался в колледже? Хороша в постели. Давай найдем коробку.

Внезапный свет Мэдисон-сквер показал споро наступающий день, хотя небо еще не окрасилось зарей; но с этим просветляющимся небом и ударом по лбу Отто охватили трезвость и трепет. — Лучше не стоит, сказал он.

— Да не, брось, идея что надо.

Они пророкотали на Вашингтон-сквер. Отто отчаянно выдумывал альтернативу — что-нибудь безопасное, что-нибудь беззащитное. Потом сказал, — Стэнли.

— Стэнли?

— Скажем ему, что это мощи. Он же католик, как он без мощей. Подарим ему левую ногу папы.

— Не поверит.

— Поверит.

— Я бы не поверил, даже если б был католиком.

— Он католик. Поверит. Откуда ему знать, как выглядит левая нога папы?

— А откуда хоть кому-то знать, кроме папы?

— Кроме пап. Пап-то много.

— Остальные мертвые.

— Ну ладно, мертвые. Это нога мертвого.

— Ну этот явно умер недавно.

— Слушай, нам необязательно говорить, что это нога папы. Стэнли живет в подвальной квартире. Надо только взломать замок на решетке, уж как-нибудь управимся, и подложить ему в кровать. Он проснется и сам решит, что это папа.

— Папа с ним в постели?

— Но потом увидит, что к ней никто не присоединен. И тогда поймет.

— Чего поймет?

— Ну как, тогда он поймет, что папа умер.

Машина повернула на Шестую авеню.

В четыре утра медсестра сказала Стэнли, что его мать спит здоровым сном, что ему лучше ехать домой и отдохнуть, что ему немедленно позвонят, если что-нибудь случится. Мать лежала в такой механической койке, которую можно поднимать и наклонять в любом направлении согласно превратности случая или человеческой хвори. Но и сейчас, хоть черные четки в ее пальцах лежали неподвижно, она не спала. Вовсе нет. После успокаивающего взгляда на свои зубы в стакане она закрыла глаза и притворилась спящей, чтобы они ушли, ужасно устав от их притихших голосов, полных надежды, что она выживет, от их поджатых унынием лиц, полных веры, что она не умрет, хотя только этого, с неоспоримым обоснованием, она и хотела.

Во-первых, она не сомневалась, что в ней где-то в процессе забыли ножницы. Во-вторых, во время ампутации (это называлось терапией) ей поставили музыку, и мелодия теперь никак не отвязывалась. При мысли об отсутствующей конечности она вспоминала и мелодию; затем, пока усталый немузыкальный разум волочил ее беспомощную по напеву, она вспоминала ногу, а та затем начинала чесаться. Когда она наклонялась почесать, ноги не было. А когда она наклонялась, сдвигались ножницы. Тут снова начиналась мелодия. Может ли она ждать? пока одну за другой уносят части ее тела, в склянке, в стакане, на подносе. Что за убогое зрелище она собой представит в конечном пункте? Большой палец подрагивал на распятье, и ее бодрствование выдавало одинокое движение простыни в изножье койки, где нога пристукивала по металлической скобе. Никто не заметил. Стэнли ушел домой.

Он вошел к себе, запер дверь на засов и цепочку, лег на спину, не раздеваясь, вперившись в трещину на потолке. На первых порах он измерял эту трещину только раз в неделю, но в последние несколько