Распознавания - Уильям Гэддис

— Кажется, меня с него спугнули уже в детстве. Однажды в моей монастырской школе, помню, нас всех послали посмотреть на реликварий. Там было… не знаю, щепка креста, или крошка чего-то там. У них даже был реликварий с, как они говорили, остатком тьмы, что Моисей призвал на мир, представь себе. Да, кажется, крошка, от печенья, которое кровоточило, когда его топтали солдаты Цвингли. Но я не пошла, я вместо этого отправилась в кино. На следующий день в классе мне велели встать и описать реликварий, и я красиво его описала, какой он большой, вычурный и золотой, с глазком и увеличительным стеклом, чтобы видеть штучку внутри. Затем меня высекли и сказали, что он даже не выставлялся, его унесли на очистку…

— Но это все наши испытания, чтобы смолоду подготовить нас к…

— И еще я жевала облатку, продолжала она, почти в сомнилоквии, в зачарованном шепоте. — Не могла держать ее во рту и не жевать. Чем больше я понимала, что это грешно, чем больше жевала Его Тело, не могла не жевать…

Это всё наши детские грехи…

Но Агнес уже глубоко вздохнула и откинулась назад. Заметила свое лицо в зеркале туалетною столика и сказала, — Как же я ужасно выгляжу, мой глаз…

— Что случилось?

— На вечеринке, той ужасной вечеринке, в женской уборной другая девушка ударила меня сумочкой. Сказала, это уже слишком. Не поверила, что я правда… приняла меня за одного из тех, в костюмах. Агнес смотрела в пол. Потом шмыгнула и повернулась к Стэнли с улыбкой, натужно раздвигавшей губы. — Но психоанализ безопасней, и исповедальня одна и та же.

— Но ты что, не понимаешь, что случилось этим утром? выпалил он лихорадочно. — Ты сама не знала, что идешь на службу, но тебя туда направили, как и я, как Он направил и меня к…

Она положила руку ему на плечи, и ее бретелька расстегнулась. Микки Маус показывал 6:45. — Стэнли, сказала она. — Ты такой мальчик.

Рассвет, где-то за мусоросжигательным заводом, десять лет назад получившим первое место в категории функциональной архитектуры: Фуллер трудился в ванной комнате мистера Брауна, собирая все волоски мистера Брауна, какие мог найти, в конверт. Эсме ненадолго проснулась в незнакомой постели, посмотрела на руку, лежащую на ней, не смогла опознать ни ее хозяина, ни его пол, и снова уснула. Эстер проснулась, услышав звуки, вроде бы начавшиеся уже давно; она будто слышала, как несколько часов назад в замке повернулся ключ, и шаги, и голос, или голоса. Но лежала неподвижно, и закрыла глаза, как всегда во время глухих звуков во снах Розы. На улице внизу молодые полицейские разогнали двигатели своих мотоциклов до самодовольной высоты и с ревом умчались по долгу службы. В отделении Восточной Пятьдесят Первой улицы Большая Анна сидел на скамье и плакал. — Но никто так и не увидел мое платье, воскликнул он. — Мы видели, мужик, сказал человек за столом, поворачиваясь к другому полицейскому без формы, — На него что-нибудь есть? Ансельм спускался по ступенькам Вест-Сайдской линии IRT{180}, на четвереньках. Аделин только что закрыла за собой дверь, разбудив кого-то с короткими волосами и тяжелыми руками, кого она прошлым вечером приняла за мужчину. Хершела разбудят только через несколько часов: двое матросов в гостиничном номере в Челси, где он лежал с перевязанными грудью и спиной — защитным бинтом Сиама, тату-мастера.

Рассвет, как раз наступивший в австралийских небесах, — женщина скверного характера в плаще из рыжих шкурок опоссума{181}.

Больше всего Стэнли дивился богатству что показалось, когда спала ее одежда. Агнес было так много. Она встала, стирая с отвернувшегося лица макияж, а он вперился в ее ляжки сзади, как коллекционер вглядывается в легкую патину на маршрутах червей, ведь именно так были изборождены эти просторные червоточные поверхности. Его обуял ужас. Он начал подниматься с постели и потянулся за рубашкой. Слишком поздно. Она уже была там, вывалив чудесные огурцевидные тяжести на его грудь, которая выглядела так, будто вот-вот провалится под такой манной. — Смотри, сказала она, вернув радость этого мира, поднимаясь так, чтобы они качались над ним маятниками, бесподобные, и их бесподобные поверхности, не тронутые младенческой рукой, — можешь поиграть с ними в телефон.

Поезда из далеких далей по варварским краям, корабли с цивилизованных берегов и самолеты из ниоткуда целились на остров, ныряли к нему, в него, разгружали на него жизни. Севернее лежал мистер Пивнер, бессознательная арабеска в нервном подражании сну (на самом деле он переживал крушение поезда в Раджпутане), с уже бдящей той своей частью, что потянется к будильнику за миг до того, как тот сработает.

В Гарлеме, в одиночестве шагая по улице, Отто взглянул на свои часы, забыл посмотреть время и взглянул снова, пока искал место сатурналии, где надеялся вернуть свой дипломат из свиной кожи.

Улицы наполнялись людьми, чей труд им не принадлежал. Они изливались, как пуговицы из сонма черпаков, хотя одни были из прессованной бумаги, другие — из слоновой кости, третьи — из рога и из искусственного жемчуга, чтобы встать на место, сломаться или упасть утраченными, раскатиться по стокам и темным углам, где их не достать ни одной Всемогущей Руке, не увидеть ни одному Всеведущему Оку; чтобы их заменили, сшивая вместе привычки этого чудовища, которого они одевали своими жизнями.

В руках Бэзила Валентайна трепетала газета, сжатая за спиной. Музыка, с другого угла, теребила его за спину. Это была павана мертвого испанца.

Венгрия продает знаменитые картины… Вена… Сегодня из дипломатических источников стало известно, что Венгрия пытается продать на западе шедевры Национальной художественной галереи Будапешта. Среди них картины Рафаэля, Тинторетто, Мурильо и другие из коллекций императоров и принцев Австро-Венгрии. Источники сообщили, что некоторые картины перевозятся в Соединенные Штаты в дипломатическом багаже в надежде заинтересовать американских коллекционеров искусства. Валентайн поднял газету перед собой и перечитал ее в тусклом свете зари за окнами.

Рабочий стол в дальнем углу все еще засоряли бумаги, за которыми он провел всю ночь, но теперь наконец выключил свет и откинулся в глубоком кресле, приложив кончики пальцев к векам, с вскинутой головой. Часы работы Вальями на каминной полке тихо пробили трижды, с равным интервалом, прежде чем Валентайн сдвинулся; и затем шевелились только пальцы, чтобы остаться согнутыми перед лицом, встретившись кончиками в готическом созерцании, глаза — ясные, словно он не более чем моргнул.

Теперь он нетерпеливо вздохнул, уронил газету на подоконник, встал, глядя прямо в серое небо. —