Распознавания - Уильям Гэддис

месяцев — каждый вечер, а с начала декабря — двумя способами: вдоль ее изломанной длины — и прямое расстояние от угла комнаты до конца трещины. За двадцать месяцев она вытянулась на один дюйм и пять восьмых. Сколько это еще может продолжаться? прежде чем потолок с внезапным нетерпением неодушевленных предметов разверзнется над ним, обвалится при изумленном знакомстве с жизнями над его собственной. Как можно жить в подобном городе без страха внезапного погребения: здания в сто этажей, построенные за день, очевидно, рухнут раньше, чем, скажем, собор в Фенеструле{179}, строившийся веками и на века. Картина с тем собором висела на противоположной стене, и, когда Стэнли ложился, то либо смотрел в потолок, либо — на боку — на эту репродукцию, на очертания, словно бы собравшиеся к небесам в заостренной махине собора. Фенеструла! Если он хоть когда-нибудь попадет в Италию, то сыграет в этом соборе на органе; одинокое устремление, отшельническое богоявление. А тем временем он втайне носил молоточек и зубило — средства побега, — избегая подземных путей.

На потолке росла кривая графика существования Стэнли, его центральное опасение: Изнашиваемость.

Все снашивалось. Более того, он жил в стране, где все снашивалось по расчету, создавалось от плана до воплощения только с целью изнашиваемости и замены в уме — и замены той замены. Вместо папье-маше на стопке линованной нотной бумаги, растрепанной стираниями, лежал керамический осколок из римской колонии Лептис Магма в Северной Африке. Слегка конический, треугольной формы, тусклый, без эмали и на фестонном краю почти можно разглядеть отпечатки большого пальца: никчемному как objet dart[119], ему еще можно было бы причислить тактильную ценность и больше ничего, — кроме того, что его сделали надолго. И Стэнли, перекусывая в окрестностях с приборами из штампованного метала, выпивая из бумажных и пластиковых стаканчиков, часто молча просиживал за столом минуты напролет, взвешивая нечестный вес пластмассовой солонки, размышляя о Лептис Магне, все еще стоящей на ливийском побережье моря среди земли. Граммофонные иглы? бритвенные лезвия? выброшенные целиком, когда тупились концы и края. Автомобильные аккумуляторы? ему кто-то говорил, что в европейских машинах аккумуляторы служат годами, но здесь компании держали долговременные патенты, стерегли их, продавая аккумуляторы на замену прошлогодним. Но это не просто бесстыжая тирания предпринимательства и рекламы, чьи открытые шанкры зияют всюду, — нет, это лишь симптом большой болезни, чумы новизны, лихорадочного, окончательно паретического припадка, продиктованного канцелярщиной времени под надзором часов, обсерваторий, сигналов радио, записанного голоса женщины (мертвой или живой), препарирующей по телефону самую последнюю минуту, когда набираешь НЕРВЫ.

Стэнли посмотрел на наручные часы. Его почти никогда не видели ни в чем, кроме потертой и чумазой одежды, но была у него и другая. В гардеробе у головы, запертом, висели три костюма, два почти новеньких и третий — ненадеванный. Две пары туфель, коричневые и черные, которые он доставал и протирал каждую неделю. Были у него двести новых бритвенных лезвий — и пористый камень, с которым он мог сделать почти острыми старые, что и объясняло его недобритый вид. (Он надеялся на бритвы «Ролле» в неопределенном будущем; но понимал, что здесь их продажам препятствуют американские производители.)

Это внешние признаки. Но, как и у любого легитимного ужаса, одержимость изнашиваемостью пронизывала каждый миг жизни его тела. Стэнли стригся нечасто, и то просто подравнивал. Нечасто мылся. Наверняка об этом догадывались. И что думали? Но, наверное, лучше так: пускай думают, что хотят. Любой абразивный контакт с полотенцем и щелочным мылом обязан понемногу снашивать тело. Но вот другая загадка: если снашивает мытье, то что с одеждой? Он всегда носил рубашку еще один лишний день — не только чтобы она прослужила подольше, но и чтобы его запас чистых (а отчасти и неношенных) был наготове.

Но когда та, что он носил, неизбежно отправлялась в прачечную, разве, чтобы такую отмыть, не нужно самое грубое мыло и обращение? Следовательно, разве это не снашивает ее еще быстрее?

И все-таки больше всего в этих расчетах его беспокоила перспектива Последнего Момента. Успеет ли он отмыться до идеальной новизны, одеться в ненадеванное, несмятое? Возможно, и нет. Возможно, он внезапно уйдет как есть! столь тревожная картина, что, когда он ей действительно проникался, то удивлял всех, пару дней появляясь в безупречном виде, оставляя без ответа (даже в собственном сознании) благодушный вопрос, — Куда собрался-то, Стэнли? Возможно, то, что с ним когда-то случилось, когда он ходил на военную медкомиссию, было уроком: из-за просьбы раздеться ему стало так стыдно от того, какой он грязный, что он пошел в туалет, где единственным местом, где можно было помыться в уединении — втайне, если угодно, — оказался сам унитаз. Будет ли у него время?

Идеальная нагая смерть младенца (сразу после крещения).

А святая Катерина? явилась по кускам, да? и катила перед собой то колесо. Но все-таки: у нее было колесо, у святого Лаврентия — решетка, свидетели их неприглядного вида. Но не в этом мире: вещи изнашиваются, их теряешь тысячей способов, несуразных и никак не связанных с преданностью, мученичеством, жертвенностью… А Мать? мысль под поверхностью всех остальных. А как же она?

И в этот миг укол боли пронзил зуб, и замедлился до тупого нытья, когда Стэнли лицом обратился к стене, глазами — к распятью. Глухая пульсация продолжилась, он взял челюсть холодными тонкими пальцами и снова повернул лицо. На низком столике у головы, под копящимися пылью и черными хлопьями с реки и железнодорожного маневрового пути, лежали газетные вырезки, отделенные безо всяких причин, кроме как их не выбрасывать, несовпадающие фотографии и бессвязные сведения, чей обрывок мог потребоваться в какой-нибудь крайности. Сверху лежала самая свежая — статья об испанской девочке, которую канонизируют на пасхальной неделе грядущего года. Пока он таращился на ее фотографию, свисающую вверх ногами с края стола, боль в челюсти утихла, а разум путал свои мысли и образы, самые яркие и посторонние, как всегда, когда Стэнли так лежал, такой же неспособный уснуть ночью, каким осоловелым был днем.

Он содрогнулся из-за Эсме, искушенный опасением в мире, для нее достаточно реальном: однажды она перепугалась, когда самолет со скоростью звука распотрошил над ними небо и вывалил его обрывки, словно небосвод тошнило от их тел, идущих внизу. Один он бы и бровью не повел, отгородился бы, как от любого исступленного движения в мире. Но ее ужас его потряс; и она была права. А если бы, напротив они встретили на улице в солнечный денек того раннего иезуита отца Аншиетту,