Города богов - Сергей Сергеевич Суханов

Одного из бандитов боевики свалили с ног дубиной и забили насмерть. На другого накинули рыболовную сеть, а пока он выпутывался, искололи ножами.

Выскочивший из стойла Шамаим не сдавался. Его окружили, но он упорно отбивался вилами. Ранил одного боевика, за ним второго. Лучник в схватке не участвовал, так как боялся попасть в своих.

Колченогий метнулся к воротам. Еще мгновение – и он выскочит на улицу. Но метко брошенный камень сделал свое дело. Шамаим зашатался, выпустил из рук вилы. Потом осел на землю, обхватив окровавленную голову руками. Подбежавшие боевики связали его и швырнули на землю возле стены.

Кобон вышел из стойла, поддерживая Геродота под руку. Галикарнасца бережно усадили на землю возле колодца. Дали напиться прямо из ведра. Кобон положил на его изуродованный палец лист подорожника, после чего забинтовал его оторванным от хитона куском ткани.

– Ничего, – попытался он утешить друга. – Новый отрастет.

Геродот грустно улыбнулся.

Затем спросил, кивнув в сторону Шамаима:

– С ним что?

– Еще не придумал.

– Может, туда? – Один из боевиков показал рукой на гончарную печь.

– А что, – согласился Кобон, – хорошая мысль.

Пока боевики растапливали печь, штабелевщик сидел, опустив голову. Но когда в топке затрещали дрова, он вскинулся.

Мрачно посмотрев на Геродота, процедил:

– Просьбу выполнишь?

Геродот хотел промолчать, но внутренний даймон в который уже раз подсказал, что ответить стоит:

– Говори.

– Дочке не дай пропасть.

Геродот кивнул:

– Сделаю, что смогу.

Шамаим так же хмуро добавил:

– Она в доме… Нельзя ей смотреть…

Он хотел еще что-то сказать, но боевик заставил его замолчать ударом ноги в лицо.

Вскоре от печи уже веяло жаром, а из топки рвались искры. Шамаима уложили на гиматий, привязав концы к двум жердям. Чтобы он не орал, Кобон всунул ему в рот кляп, туго перетянув щеки тряпкой.

Четверо боевиков подняли носилки. Пока они шли к печи, Шамаим не переставал рычать и мотать головой. Геродот отвернулся, не в силах смотреть на чудовищную казнь.

Афинский разведчик бездействовал, предоставив правосудию Афин вершить свое дело.

Эпилог

445-й год до н. э.

Коринф

Разбуженные солнцем Фенейские болота[164] тяжело задышали. Взмыв над горой Ориксис, густые испарения собрались в тучу, которая медленно поползла в сторону Лиркейских холмов.

Но задувший со стороны Эриманфского хребта Зефир погнал туда же свежие облака, сотканные из запаха хвойных лесов. Облака льнули к туче, словно ягнята к овцематке. Ласкались, осветляя ее злую черноту. Растворялись в ней, освежая и облагораживая.

А в святая святых знаменитого храма в Немее владыка бурь Зевс незримо поднял бровь, провожая тучу в дальний путь. Однако, добравшись до Коринфа, она настолько отяжелела, что пролилась над городом теплым дождем. Дождь прошел сильный, но короткий.

Намокшая снаружи дверь диктериона отозвалась на настойчивые удары бронзового фаллоса нагодующим глухим отрицаньем. В щербинах каменного порожка уже улыбалось солнце.

Дверь открылась не сразу, будто привратник не был уверен, что слышал стук именно дверного молотка. Час был ранний, поэтому в дикторионе гостей не ждали.

Увидев Геродота, он не удивился. Хотя выражение его лица изменилось, когда он понял, что гость пришел не один. За спиной галикарнасца стояла пожилая женщина, которая держала за руку девчушку лет восьми. Девчушка прижимала к груди куклу из цветного стекла, почему-то без головы.

В больших синих глазах не было заметно и тени страха. Скорее даже в них сквозило любопытство, словно девчушка догадывалась, что после того, как она переступит порог этого дома, ее жизнь навсегда изменится.

– Кто это? – спросила Никарета.

– Дочь штабелевщика, – объяснил Геродот. – Того, что ходил к Лаисе.

– И что с ним?

Галикарнасец развел руками:

– Погиб…

Потом добавил:

– Я знаю, что ты воспитываешь гетер с детства. Девочек тебе приходится покупать. Эта тебе не будет стоить ничего.

Никарета внимательно осмотрела кроху. Отметила про себя интересный цвет глаз, правильный овал лица, вьющиеся черные волосы, длинные руки и ноги.

Потом с улыбкой поинтересовалась:

– Как тебя зовут?

– Папа зовет Лаисой… А раньше, когда мы жили за морем, звали по-другому. Но я не помню – как… Тогда у меня еще мама была.

– Хочешь, я буду твоей мамой? – предложила элидийка.

Девчушка кивнула.

– А что это у тебя за сосуд на шее? – поинтересовалась Никарета, прикоснувшись пальцами к медному арибаллу. – Красивый какой.

– Это мне папа повесил, – простодушно призналась девчушка. – Он еще велел, чтобы я его никогда не снимала.

– Можно мне посмотреть, что в нем? – игриво спросила элидийка.

Девчушка снова кивнула. Тетя ей явно нравилась – такая красивая, нарядная и ласковая.

Вынув из арибалла пробку, бывшая гетера достала свернутый в трубочку кусок мягкой замши. Когда она развернула дифтеру, то увидела слова на непонятном языке.

Никарета повертела замшу в пальцах, не зная, что с ней делать, как вдруг смотревший через ее плечо Геродот присвистнул: «Ого!»

– Что тут написано? – спросила элидийка.

– Я хаанаанские языки плохо знаю. Специально не учил. Так… Нахватался кой-чего за время пушествий по Востоку. Но вроде бы это долговая расписка некоему Шамаиму от ростовщика в Ниневии. На сумму в семь талантов серебра.

У Никареты округлились глаза.

– Шамаим – это мой папа, – вдруг сказала девчушка.

Элидийка порывисто прижала ее голову к своей груди:

– Ну, теперь я точно позабочусь о твоем будущем. И уверяю тебя – оно будет очень даже благополучным.

Потом приказала привратнику:

– Зови сюда всех! Кто еще спит – буди! У нас сегодня праздник!

Вскоре маленькую финикиянку окружили диктериады. Тискали, целовали, расчесывали волосы, угощали сладкими пастилками.

Узнав, как зовут девчушку, Лаиса шутливо нахмурилась:

– Две Лаисы под одной крышей – это много.

– Теперь ты Лаиса Старшая, а она – Лаиса Младшая, – со смехом заявила Никарета.

Гетера надула губы, но потом просветлела:

– Неважно, как тебя будут называть мужчины. Для меня ты – Синеглазка… Согласна?

Девчушка снова кивнула.

Геродот с улыбкой смотрел на происходящее. Ему нравилась царившая в заведении атмосфера. По крайней мере, он был уверен, что дочь штабелевщика здесь не пропадет. А способ, которым она будет зарабатывать себе на жизнь, не такой уж и плохой. Получше тяжелой доли бесправной домохозяйки в доме мужа-пьянчуги.

Заметив, что он заскучал, Лаиса Старшая подошла к нему. Уселась рядом и потерлась носом о щеку, как ласковая кошка. Потом взяла за руку и заставила подняться. Любовники удалились в нестерпимо сладкий после дождя аромат шиповника.

* * *

444-й год до н. э.