Византийская ночь. Славяне во Фракии - Василий Георгиевич Колташов

прохрипел Полиник. – Втроем остались, а хотели в кости сыграть… Мы, бывало, всю ночь за алтарем в кости играем, а отец мой святой знай себе храпит. Только утром с солнцем вставал, молился и жрать спешил. Быстренько так молился, а уж кушал обильно. Любил!

Амвросий сдержался, чтобы смехом не выдать себя. Зажал рот ладонью, представляя толстого священника, бегущего к столу, подняв черное одеяние. В прежней жизни доводилось мальчику видеть слуг христианского культа. Тогда они вызывали в нем трепет. Но общение с Валентом и чтение многое изменили в душе ребенка.

– А кормят нас недурно, – произнес третий голос. – Думал я, пока сюда гнали, что самих нас съедят. Бог миловал.

– Тебе, Аллект, лучше всех жилось, – жалобно сказал Молон, – у тебя завсегда в брюхе похлебка булькала, у сенатора служил. А я – дурья башка! Дурак и хвост бабий, послушал жену, бросился город защищать. Думал, лавку свою спасаю со всеми этими проклятыми пирогами. Да пусть бы варвары сожрали их! Кто бы меня тронул, кабы я сам дома отсиживался? А тут…

«Так, что случилось?» – спросил мысленно Амвросий.

– А там! Меня щитом по лбу, а уж дальше сюда с петлей на шее.

– Человек сам себе враг, – наставительно произнес Полиник. – Сказано, смирной овце господь дает долгие годы. Смирная душа, она от греха защиту имеет. Та душа спасение обретает. Вот.

Юный римлянин перевернулся на спину. Рассуждения рабов казались ему глупыми, но полезными. С ними познавал он, как учил его приемный отец, устройство разума различных людей.

– Вот-то оно вот, – передразнил товарища Аллект. – Скажите лучше, дальше делать нам что? Говорят, авары сюда через горы придут, а они народ злой. Только с ними у императора мир. Узнают, что мы его подданные, может, и отпустят. Только…

– Тихо! – остановил его Полиник. – Мальчишка в доме. Может, не спит? Иди проверь. А то разговоримся, а утром всех на кол! Скифы они добрые, только пока мы место свое помним. Понял меня?

Амвросий уловил едва слышные шаги Аллекта. Закрыл глаза.

– Спит, что душа праведника на небесах, – сообщил невольник товарищам. – Набегался паренек. Они там стрелы весь день пускали в чучел соломенных. Настрелялся сокол наш лесной.

– Хо! Ты прямо как папаша ему, – съязвил Молон. – Садись, думать будем, как дальше жить. Убежать нам из этих мест не убежать, край дикий, а варвары прощать не любят. Они нам много воли дают оттого, что знают: в лес пойдешь – пропадешь.

– Свободу обещали, – добавил Аллект. – И ведь говорил я пару раз с вольными, что еще три года назад в нашей шкуре ходили.

– В нашей шкуре мы одни ходим, – хмуро сказал Полиник.

– Только я не это хотел… – Аллект запнулся. – Понимаешь, вот не удрать нам. А удирать куда? Сам видишь! Некуда. Потерпим пару лет невольничье ярмо, а там и в общину податься можно. Земля наша вся варварами теперь усеяна. Не прогнать их цезарю.

– Прогонит, – прохрипел Полиник, – не таких еще били…

– Оно конечно к земле путь верный, – продолжал Аллект, – если скифы в общины свои так легко принимают, это добро. Жениться можно, детей завести. Налогов нет никаких. Порядок знай соблюдай.

– А если авары явятся? – засомневался Молон. – Тогда что?

– Вот когда явятся, тогда и думать станем, – проворчал Полинк. – Надоело мне. Болтовня все пустая. Спать пойду. Нам дороги, может, бог разные готовит. Наперед не угадать. Он один все знает.

Амвросий услышал, как зашуршала невдалеке ткань на ложе. «Улегся, – подумал мальчик, – да и эти скоро спать завалятся. Сами они не знают, чего хотят. Все им палец с неба должен дорогу показывать, а еще взрослые – все рожи в шерсти». Он улегся лицом к очагу.

Уходя спать, Полиник подбросил в огонь веток.

– Авары или не авары, – снова уловил Амвросий речь Молона, – а нам одно: сыты, одеты и в тепле. В рабах вечно скифы не держат. От беды убегать станем, не грешно, а от мирной жизни бегать незачем.

– Ты в здешнего домового духа веришь? – вдруг спросил Аллект.

– Поверишь! Когда что теряешь, скажешь: «Поиграй да отдай». Искать станешь, найдешь. Я сперва думал – бредни языческие, а потом послали меня на княжеский двор…

Амвросий перестал слушать болтовню невольников. «Выспаться надо, – сказал он себе, – изволновался я сегодня. Этим вон свобода и не нужна, а тот паренек уж очень ее хотел. Как ему было не помочь? Пусть только жив останется. Без уменья нелегко ему будет до Дуная дойти». Мальчик закрыл глаза, вспоминая беседу невольников. «Эти не убегут, – подумал он, довольно улыбаясь. – Только если в краю склавин беда случится… Только такого быть не может».

Пламя в очаге стихло. Ребенок спал.

Исчезновение одного из рабов обнаружили лишь на другой день. Это оказался не первый беглец: за неделю из городища ускользнуло восемь невольников. Пятерых из них вернули, а одного нашли мертвым. Убийцей беглеца была рысь. Изуродованное зверем тело выставили напоказ. Возвращенных рабов посадили на острые колья перед всеми воротами городища. Трофима среди них не оказалось.

20

Княгиня выгнала служанок из комнаты. Кланяясь, они вышли. Жестом старшая жена Даврита предложила Всегорду сесть. Он кивнул и остался на ногах. Она отложила расшитую девушками-рабынями одежду. Поиграла бусами речного жемчуга. Спросила хрипловато:

– Зачем? Пришел зачем?

– Почему не собираешься, Бажена?

Светлые брови княгини сгустились. Косо посмотрели чистые как небо глаза. Она подняла полноватое тело с подушек на расписном ложе.

– Ни я, ни дети мои не покинут городище Магуры. Так мне Сварог нашептал. Его воля.

– Оставь. Волхвы дали свое одобрение, – мягко произнес он. Втянул ноздрями пряный запах женщины. – Собираться нужно.

Она уловила мягкость в его тоне. «С богами не хочешь шутить или хочешь чего?» – мелькнуло на мгновение в мыслях жены Даврита.

– Ты похудел, Всегорд.

– Ты знаешь, почему я требую отъезда?

Ухо черноволосой рабыни прислонилось к дубовой двери. Девушка слушала замерев. Любопытство сжигало ее изнутри. Что же важное хотел сказать властной хозяйке старшина-воевода? Правда ли, что степные орды уже оставили спокойные кочевья, чтобы в пепел превратить цветущий край склавин? Она слушала не дыша.

Внезапно крепкая мужская рука вцепилась ей в плечо. Грубо оторвала от двери с резным ликом богини Макошь, покровительницы урожая и женской судьбы. Шершавые пальцы закрыли рот рабыни. Сладострастные серые глаза врезались в темно-карие очи девушки. Кривой разбитый нос наклонился к ней, с жадностью вдыхая манящий аромат. Рабыня растерянно опустила руки. Мужчина в кожаной подкольчужной рубахе крепче притянул хрупкое тело к себе. Прошептал:

– Сюда, сюда иди, девонька…

Она не пыталась дернуться. Взор ее молил. Отвечавший