Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

Они обменялись рукопожатием.

– Не ожидал увидеть вас в своем кабинете, мессер Лоренцо, – искренне удивился Филиппо, отпуская ладонь. – Позволю себе спросить, чем обязан такой чести?

Вопрос судьи был абсолютно законным. Лоренцо сразу уловил, что не стоит прибегать к ухищрениям или уловкам.

– Мессер Филиппо, мне сообщили об аресте Леонардо да Винчи по обвинению в содомии. Разумеется, я не только убежден в его невиновности, но и хотел бы ознакомиться с доказательствами, на основании которых выдвинуто обвинение.

Судья сверкнул глазами. И сама просьба, и та форма, в которой она была выражена, звучали крайне непривычно. Более того, скорее напоминали приказ, чем простое обращение.

Лоренцо все понял и сменил интонацию.

– Конечно, если это возможно, – добавил он.

Суровые черты лица Филиппо чуть смягчились.

После короткой паузы он заговорил:

– Дорогой Лоренцо, вижу ваше беспокойство и признаюсь, эта новость удивила меня самого. Кроме того, отмечу необычный тон и манеру, с которыми вы задали вопрос по делу. – Филиппо сделал паузу, словно подбирая слова. – Тем не менее я понимаю и вашу озабоченность, и ваше участие в судьбе молодого художника. На данный момент известно, что жалоба подана анонимно, но при этом кажется вполне обоснованной. Мы нашли ее в тамбуре палаццо делла Синьория. Однако она касается не только Леонардо, как предполагалось бы, поэтому не исключаю, что обвинение соответствует действительности.

Лоренцо тяжело вздохнул. Дело оказалось гораздо серьезнее, чем он предполагал.

Он навис над ее телом.

Хриплый голос осыпал ее грубыми словами. И все же в этой дикости, почти звериной силе, имелась своя притягательность. Анна отдавалась ему целиком – полностью покоренная и поглощенная, словно ее тело перестало быть чем-то отдельным, став продолжением его желания. Она ощущала в себе пульс напряженной плоти, неутомимой, как гончая из преисподней. И не знала ничего восхитительнее, чем быть униженной и наполненной им – Джироламо Риарио, синьором Имолы.

Так она стала его фавориткой.

Джироламо желал Анну. Иногда делил ложе с другими женщинами, но чаще – оставался с ней.

Она охотно мирилась с его жестокостью, памятуя о том, что ждало ее дома. Одержимость этого мужчины – безумная, неотступная – казалась ей милостью судьбы по сравнению с тем, что было уготовано ей по происхождению.

Анна снова подалась всем телом ему навстречу. Она знала, что заводит этого мужчину, и умело пользовалась языком тела. Несмотря на скромное происхождение, сумела изучить его вкусы – вероятно, именно поэтому он так к ней тянулся. Она обладала неподдельной, природной красотой: полные груди, мягкий взгляд карих глаз, длинные волосы цвета спелой пшеницы, широкие упругие бедра.

Джироламо утолял с ней свои необузданные желания – прижимал ее лицо к подушкам и наседал с яростью зверя. Она не просто позволяла, а даже подыгрывала, покорно принимая злость и агрессию. Мизерная плата за такую роскошь, как отдельная комната и три приема пищи в день.

Чтобы жить по-королевски, ей требовалось лишь раздвигать ноги. Не веря до конца в свою удачу, Анна всегда являла готовность и благодарность.

Конечно, она понимала – так будет не всегда. Но пока судьба благоволила ей, жила так, как не смела и мечтать. Как только Джироламо отстранился, она перевернулась и губами приняла его теплую, влажную плоть.

Он застонал.

Обессиленный, рухнул на постель, а она осталась стоять на четвереньках, с коленями, покрасневшими от твердого деревянного пола.

Радостно улыбаясь.

От нее только и требовалось – позволять ему делать все, что пожелает. Только и всего.

31. Затворница

Клариче подняла глаза. Она все так же стояла на коленях на деревянной скамье – уже и не помнила, как давно. Ничего не поделаешь: выбора у нее нет.

Перед ней раскинулась фреска – «Шествие волхвов». Клариче знала ее до мельчайших деталей, могла бы описать с закрытыми глазами. Но на этот раз вдруг подумала: сколько же в изображении лицемерия.

Вот они – три царя, каждый с даром для Младенца: золото, ладан и мирра. Ее взгляд задержался на самом молодом всаднике, возглавлявшем процессию. Гаспар сидел, выпрямившись на белоснежном коне. Его волосы спадали светлым каскадом кудрей. На голове – роскошный убор: корона и темно-синий обод, украшенный мелкими позолоченными брошками, инкрустированными драгоценными камнями и нитями жемчуга. Гордый взгляд, белая парчовая джорнея, задававшая тон всей композиции, – все в его облике ослепляло. И Клариче не могла отвести глаз.

Несмотря на гнев, разочарование и вынужденное затворничество – постоянных спутников ее жизни, – она не могла не признать неоспоримое великолепие фрески.

Беноццо Гоццоли превзошел самого себя: лазурит, использованный для небесно-голубого фона, сверкающие лаки, золотые инкрустации, поблескивающие в тускло-красном отблеске свечей, – все это богатство красок поражало воображение и буквально лишало дара речи.

Но когда взгляд скользнул по кортежу Гаспара, Клариче, как всегда, почувствовала отвращение: Медичи оказались настолько тщеславны, что велели запечатлеть себя в свите волхва. Козимо-старший – верхом на муле, его сын Пьеро – на белом коне, таком же, как у Гаспара. Среди вельмож и сановников – сам Лоренцо, изображенный куда привлекательнее, чем в действительности.

Стоя на коленях со сложенными на груди руками, Клариче выдавила горькую улыбку: Боже, как же она ненавидит мужа! Злость и боль, рожденные от отчаянной потребности любить его, подобно яду отравляли душу. Лоренцо же, казалось, вовсе не замечал Клариче – оставался вежлив и внимателен, но для него жена уже ничего не значила. Свои редкие свободные часы он предпочитал проводить среди художников и мыслителей.

Теперь Клариче даже не было ведомо, встречается ли он с Лукрецией Донати. Дамы из ее свиты, которым прежде удавалось незаметно добывать сведения, в последнее время лишились и возможностей, и источников. И все же в глубине души она знала ответ на этот мучительный вопрос, что день за днем терзал ее.

«Конечно, да!» – звучал внутри тонкий, едкий голос. В нем не слышалось ни капли сомнения: соперница обладала властью над Лоренцо, чары этой женщины околдовали его однажды и навсегда. Он был целиком поглощен управлением Флоренцией, оставляя гражданам лишь иллюзию республиканских свобод, – но наверняка находил время и для любовницы.

Клариче уже так долго оставалась в одиночестве, что добровольно и ревностно приняла свое затворничество – оно позволяло ей одновременно чувствовать вину и искупать ее, истязая плоть. Под одеждой скрывалась бесконечная сеть алых порезов с запекшейся кровью, которая с каждым днем становилась все плотнее, охватывая новые участки тела.

В этой повторяющейся, пронзительной боли Клариче находила странное утешение. Страдание стало тем сплавом, из которого была отлита ее жизнь. И в