Грело. Гаспар де Марсан. Том I - Александр Шевец

Леклер не отвлёкся от бумаг.

— Дверь останется открытой. Мне нужно знать, кто проходит через неё после того, как обычный список закрыт.

— То есть опоздавшему придётся доказать, что он достоин оказаться под твоей чертой?

— Ему придётся объяснить, почему его дело не может ждать до утра. Если объяснит — впишут. Если нет — придёт завтра.

Гаспар заглянул в книгу и вернул её писарю.

— Значит, список всё-таки не закрывается окончательно.

— Я и не собирался этого делать. Я собираюсь прекратить дописывать туда людей так, чтобы вечером никто уже не помнил, кто их разрешил принять.

Со стороны первого коридора появился старший распорядитель. Рядом с ним шёл Тео де Монталь вместе с пожилым сержантом. Молодой офицер держал несколько сложенных листов и слушал, пока сержант на ходу перечислял, кого следует отправлять к писцам, кого оставить у первой двери, а чьё дело вообще не имеет отношения к королевскому приёму.

Грело дождался, пока они приблизятся.

— Господин де Монталь, вчера вам дали шестерых солдат, а сегодня уже целый коридор. Быстро растёте.

Тео остановился ровно настолько, чтобы не заставить сержанта возвращаться за ним.

— Пока только объясняю людям, в какую дверь им идти, господин Грело. Месяц назад мне самому это объясняли, поэтому я хотя бы понимаю, почему они спорят.

Пожилой сержант повернул к нему голову.

— Понимать можно. Пропускать туда, куда им хочется, нельзя. К вечеру посмотрим, что вы запомнили.

— Вот теперь вы действительно на службе, — сказал Грело.

Тео усмехнулся, коротко поклонился и пошёл дальше за сержантом. Из малого кабинета почти одновременно вышел Анри. Он держал письмо с загнутым краем, которое, судя по всему, перечитывал не первый раз. Следом шёл Морне, слушавший секретаря и одновременно просматривавший распоряжение по западному округу.

Король заметил книгу на столе.

— Уже начали?

— До полудня всё остаётся как раньше, — ответил Леклер. — Потом поздние фамилии пойдут отдельно.

Анри остановился возле писаря, и Матье не стал повторять всю инструкцию. Он только объяснил, что внутренний караул будет получать имя с отметкой, а разрешения останутся у старшего распорядителя до вечерней сверки.

— Если человек приехал после полудня, но действительно не может ждать? — спросил король.

— Старший посмотрит бумаги. Если уверен — разрешит. Если сомневается, позовёт меня. Если не уверен и я, придётся отвлечь вас.

Грело встал рядом.

— Прекрасно устроено. В конце всё равно виноват государь.

Леклер пожал плечами.

— Поэтому он и государь.

Анри усмехнулся и вернул книгу писарю.

— Хорошо. Посмотрим, как это работает.

Первых людей начали впускать вскоре после этого. Их проводили по одному или небольшими группами до внутреннего зала, но перед королём каждый говорил отдельно. Большинство дел по закону вообще не требовало участия государя; именно поэтому сюда часто добирались те, кто уже несколько раз ходил между судами, казначейскими столами и канцеляриями и в конце концов решил, что проще доехать до Бельрива.

Первым вошёл торговец кожей из пригорода. Он принёс два договора, три расписки и письмо городского сборщика. Дворцовая мастерская получила его товар ещё весной, но деньги не выдали: в договоре и казённой записи фамилия была написана по-разному.

Анри положил бумаги рядом.

— И сколько раз вас отправляли это исправлять?

Торговец признался, что четыре. Сначала неверной сочли расписку, потом договор, а после послали к человеку, который составлял список поставщиков. Тот, как выяснилось, умер ещё прошлой зимой.

Грело повернулся к Морне.

— Этьен, твой любимый размер государственной беды.

Первый министр протянул руку за бумагами и попросил показать расхождение. Проситель ткнул пальцем в одну букву.

— Деньги уже выдавали? — спросил Морне, сравнивая запись с договором.

— Нет, господин. Они так и остались в казне.

Анри несколько секунд смотрел на две почти одинаковые фамилии.

— Значит, товар у нас, деньги у нас, а человек четыре месяца доказывает, как пишется его собственная фамилия.

— Четыре месяца и двенадцать дней, государь.

— Я бы не спорил с человеком, который считает ожидание по дням, — заметил Грело.

Морне передал бумаги секретарю и велел после последней сверки поставки выдать причитающееся, а отдельно выяснить, почему исправление одной буквы потребовало четырёх возвращений. Торговец поклонился так низко, что едва не выронил договоры, и вышел, всё ещё прижимая их к груди.

После него вошёл пожилой землевладелец, желавший, чтобы Анри отменил решение местного суда по спору с племянником. Король выслушал его и спросил, подавал ли тот жалобу в высший суд округа. Старик признался, что нет: он приехал сразу в Бельрив, потому что Анри — король и, по его мнению, должен был иметь возможность закончить спор быстрее.

— Я действительно король, — сказал Анри, отодвигая его бумаги. — Но если начну лично решать каждую тяжбу о земле, у меня не останется времени ни на что другое.

Проситель немедленно возразил, что дело вовсе не о земле в таком простом смысле, и принялся заново объяснять расположение спорной границы. Грело вмешался прежде, чем рассказ вернулся к самому началу.

— Если государь сегодня определит, где проходит ваша межа, завтра сосед приедет просить его решить, кому принадлежит яблоня возле неё.

— Там нет яблони.

— Пока нет. Это единственное, что ещё можно исправить без суда.

В итоге дело отправили туда, где его и должны были разбирать, а секретарю велели дать старому дворянину письмо, чтобы его не заставили снова проходить все предыдущие ступени. Уходил он недовольным, но уже возле двери подробно расспрашивал, кому предъявить королевскую пометку.

Следующие дела мало походили одно на другое. Женщина добивалась возврата части жалования мужа, удержанной за снаряжение, которого тот никогда не получал. Двое братьев спорили с поставщиком из-за леса, вырубленного на их земле. Литейщик требовал оплатить работу, заказанную чиновником, умершим до её окончания. Часть бумаг Морне забирал себе, часть отправлялась к казначею, несколько прошений вернули в городские учреждения с указанием, кто именно обязан дать ответ.

Один мужчина довольно долго жаловался на сборщиков и только после вопроса Грело нехотя признал, что сам два года не платил положенный сбор, потому что считал его несправедливым.

Анри откинулся на спинку кресла.

— Это несколько меняет ваш рассказ.

— Я собирался сказать, государь.

— Когда?

Проситель покосился на шута.

— До того, как он спросил.

Король посмотрел на Грело.

— Тогда хорошо, что спросил.

К середине дня в малом зале стало душно. Дальнее окно открыли, но свежего воздуха почти не прибавилось. Писари меняли чернильницы, ожидавшие люди начинали спорить о местах на скамьях, а служитель у первой двери уже дважды просил не загромождать проход.

Анна появилась ненадолго, чтобы передать мужу письмо,