Три раны - Палома Санчес-Гарника

собой и закрыла тетрадь. У нее не было никакого права лезть в эпистолярную личную жизнь своей подруги, в ее дневники, в письма мужу, пропавшему в грохоте бессмысленной войны, отнявшей у них радость вместе видеть, как приходит в мир их первый ребенок, право на счастье, на то, чтобы вдвоем строить полное надежд будущее. Война разбила все, перевернула все с ног на голову ради никому не нужной бестолковой кровавой борьбы, затянувшейся на черт знает сколько времени. Андрес будет счастлив, когда сможет прочитать эти письма. Эх, если бы и сама Тереса смогла изгнать свои страхи, излив их в виде слов на бумагу, чтобы избавиться от давящего бремени, не дающего нормально дышать!

Тереса услышала шаги, перешептывающиеся голоса, которые казались звуками, едва доносимыми порывами ветра. Она не понимала, что они говорят, но иногда через голоса пробивался негромкий плач младенца, требовавшего материнского тепла. Тереса медленно встала, чтобы не нарушить сна Мерседес, тихо подошла к двери и осторожно открыла ее.

– Тереса, – раздавшийся с кровати голос Мерседес заставил ее повернуться. – Принеси мне ребенка, я хочу его обнять.

Тереса ничего не ответила, только кивнула. Выйдя из спальни, она прикрыла дверь и увидела, что вся семья собралась в прихожей, закрывая за кем-то дверь.

Донья Брихида и Чарито, казалось, светились от счастья, на их лицах застыла широкая улыбка человека, избавившегося от тяжелого бремени. Дон Эусебио выглядел усталым. Он волочил ноги так, будто на них были тяжелые железные кандалы.

– Всем спать, – сказал он, идя по коридору. – Завтра нас ждет очень длинный день.

– А где ребенок? – спросила Тереса.

Отец, даже не посмотрев на нее, скрылся в своей комнате. Чарито сделала точно так же, но прежде фальшиво улыбнулась Тересе, что, впрочем, было в ее характере и не удивило девушку. Единственной, кто остался в коридоре вместе с ней, была мать.

– Где ребенок? – настойчиво спросила Тереса. – Мерседес хочет его видеть.

Донья Брихида встала напротив дочери и вздохнула, глядя ей в глаза. На лице у нее было странное выражение, которого Тереса не могла понять. Затем мать взяла дочь за руку и отвела в погруженную в полумрак гостиную, освещенную одинокой газовой лампой на тумбочке.

– Сядь, Тереса, нам нужно поговорить.

Слова матери звучали словно через густую пелену. Тереса не понимала их, не могла поверить в то, что слышала. По мере того как мать посвящала ее в жуткий план, главными действующими лицами которого были Мерседес и ее малыш, на Тересу наваливалось ощущение бессилия и беды. Она не могла найти в себе сил, чтобы высказать матери все, что думает об их бесчеловечном замысле. «Запомни, ребенок умер, именно это ты должна сказать Мерседес. Она справится, она молодая, родит еще. Первым, кто от этого выиграл, стал твой брат Марио. Если бы мы отказались, его бы убили. А теперь и нам выправят бумаги и билеты, чтобы сбежать, наконец, из этого кошмара. Мы уезжаем в Буэнос-Айрес, Тереса. Прочь из Мадрида, пока все это не закончится. Теперь все будет хорошо. Твой отец распорядился, чтобы завтра Мерседес перевезли на карете скорой помощи в больницу, где о ней позаботятся, чтобы она пришла в себя после родов. Ей, конечно, придется нелегко, бедняжке. Потерять и мать, и ребенка в один день – страшный удар, ужасное невезение, но она молодая и сильная, к тому же она сможет хорошо заработать в Мадриде, прежде чем вернется домой. Женский труд сейчас очень востребован, все мужчины на фронте. На днях твоего отца спрашивали, не хочет ли он устроить тебя с сестрой работать в МОПР[35], раздавать еду сиротам. А когда все это закончится, и про войну забудут, все вернется на свои места. Мужчины снова станут работать и зарабатывать деньги, а женщины сядут дома и будут заботиться о семье, как было и как будет всегда. Ведь кто может позаботиться о ребенке лучше матери? А сейчас все иначе: они устроили всю эту заваруху, так пусть они ее и расхлебывают, а мы уедем. Нужно собрать вещи: завтра в полночь у нас поезд в Валенсию. Оттуда на корабле нас отвезут в Марсель, а потом – в Аргентину. Ну разве не здорово? Мы увидим Буэнос-Айрес, Тереса. И это еще не все, нам дадут дом в одном из лучших районов города и обеспечат деньгами. Насколько я знаю, там живется очень хорошо. Я, конечно, не говорю, что мы там останемся, но если здесь, в Испании, все будет так же плохо, кто знает? Может, нам повезет, и твои братья тоже присоединятся к нам. Боже мой, какая же интересная штука жизнь, кто бы мне сказал, что я поеду не куда-нибудь, а в Буэнос-Айрес! Чарито показала мне, где это на карте мира в кабинете твоего отца. Я так нервничаю, что, наверное, не смогу заснуть…» Тереса ошеломленно смотрела на мать, не в силах оборвать ее пустую, самодовольную, омерзительную речь. Ей стала понятна причина навязчивого ухода за Мерседес, почему ей не давали напрягаться или выходить на улицу, берегли от всего на свете. Мерседес и, в первую очередь, ее ребенок, оказывается, были подорожной для семьи Сифуэнтес. Как можно играть чужими жизнями и оставаться такой спокойной? Как может ее мать говорить о всякой ерунде, когда она только что вырвала новорожденного младенца из рук матери и отдала его другим? Тересе захотелось влепить ей пощечину, заставить замолчать, расцарапать ей лицо, только бы заставить очнуться от выдуманной ею же самой иллюзорной жизни. Она сама испугалась той ненависти, которая внезапно желчью разлилась по ее телу, стала разъедать ее изнутри. «Какая же ты тварь…» – пробормотала она сквозь зубы, едва шевеля губами, но мать не услышала ее слов, даже не обратила на них внимания, увлеченная рассказом о чудесах, которые ждут их в Аргентине.

Донья Брихида встала, улыбаясь, довольная кажущимся спокойствием дочери. Она ждала более острой реакции и была рада неожиданной покорности. Подойдя к дочери, она погладила ее по плечу.

– Все, дочка, иди спать. Ты же слышала отца, завтра у нас очень трудный день. Наш поезд в Валенсию отходит в полночь.

Тереса резко отдернула плечо. Она смотрела на мать со злобой, ее губы и кулаки были сжаты. Девушка с трудом сдерживала переполнявшую ее ярость и глубокое презрение, граничащее с ненавистью.

– Мама, где ребенок Мерседес?

– Я же сказала, считай, что он умер. Завтра утром твой отец сообщит эту страшную новость Мерседес. Он знает, как вести себя в таких случаях.

– Да вы что, с ума все посходили? Война заставила вас