Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

Всеволож поклонился молодому князю, – и оденет этот пояс на свадьбу великого князя Василия Васильевича. Все, кто увидит, сразу поймет: вот кто должен быть великим князем! И другим расскажет, а те – остальным. Так и пойдет молва по Москве, полетит: мол, пояс великого князя Дмитрия Донского на Юрьевичах, истинных наследниках, как тому на небесах написано было!

– А что – хорошо! – кивнул Василий Юрьевич.

Молодой Иван Красный усмехнулся:

– А не боишься, что за пояс и впрямь зарезать могут? Теперь без шуток, братец?

– Я ничего не боюсь, – ответил Василий.

– И я не боюсь, – вторил ему Дмитрий Шемяка. – Я и сам могу одеть его.

– Нет уж – я одену, – твердо сказал старший брат.

– Уверены? – переспросил Юрий Дмитриевич.

– Уверены, – сказали братья.

– Отвагой в отца пошли, – довольный опасной шуткой, унизительной для Софьи и ее «щенка», кивнул Всеволож.

– Что ж, добро, – усмехнулся с постели Юрий Дмитриевич. – Эй, люди, вина принесите – выпьем за будущую свадьбу моего племянника-щенка! Будь он неладен со своей матерью вместе. Если бы не она, чертова литовка, и не митрополит Фотий, я бы уже восемь лет сидел в Кремле Московском и правил бы Русью. – Им спешно налили в кубки вино. – А вы бы, дети мои, за троном бы моим стояли и ждали бы своей очереди править. А не в Галиче, как изгои, отсиживались!

3

К началу февраля в Москву потянулись целые караваны гостей со всех княжеств. Прибыли за неделю до праздника Василий Юрьевич и Дмитрий Юрьевич. Пожаловали во главе большого отряда. Разместиться было где – еще Дмитрий Донской оставил немало московской земли своим детям. Старший его сын Василий по завещанию владел только третью Москвы. Еще треть принадлежала князьям Серпуховским. Никто не должен был остаться в обиде из гнезда Ивана Калиты.

В первый же день Василий и Дмитрий пришли и поклонились – Софье и великому князю. Взаимная ненависть, как быстрая хворь, временно испарилась. Не из душ, конечно, сердца пылали мщением, а с лиц и уст. Два молодых князя были учтивы, улыбались хозяевам Кремля, говорили льстивые речи. Иногда чересчур льстивые. Если кто мало что и понимал в этой придворной лжи, так это тринадцатилетняя Мария, невеста-цветочек в богатом золотом сарафане и таком же кокошнике, усыпанном драгоценными каменьями. Только хлопала глазами и смущенно улыбалась – столько свалилось на бедняжку, а ей бы пока в куклы играть.

– Краса-невеста, – в пояс поклонился ей Василий Юрьевич.

– Завидуем мы великому князю, – вторил ему Дмитрий Юрьевич. – Где бы нам таких суженых найти.

Девочка так покраснела, что никаких румян уже было не надо.

Поклонились звенигородцы, испили по кубку вина и удалились до самого праздника. Юный Василий Васильевич метал глазами молнии и шипел им вслед: «Чтоб вас дьявол взял!» И так сейчас думали многие. Все знали – притворство тут одно. «Две змеи звенигородские!» – цедила сквозь зубы Софья Витовтовна вслед князьям-молодцам. Но и те, когда вышли из палат на морозный воздух, выдохнули: «Проклятущая семейка! Дух сперт в Кремле от ехидны Софьи! Гадюка литовская! И выкормыш ее – проклятый волчонок…»

Всю эту неделю братья звенигородцы-галичане пировали в своих теремах, и утром, в торжественный день, въезжали в Москву задорными и веселыми.

В день бракосочетания шел долгий молебен, затем венчание, а потом за дудки и пищалки взялись скоморохи. Валялись в снегу, кубарем катались, подняли такой шум, что все птицы взмыли над Кремлем и, боясь опуститься, устроили на небе свой галдеж и потеху.

Свадебный пир княгиня-мать Софья Витовтовна устроила воистину на весь мир. Все русские князья прибыли; даже те, кто давно «неровно» дышал к Москве и держал по ее душу нож за пазухой, забыли о разногласиях. Много было нижегородцев и суздальцев, хотелось им или нет, но теперь они под Москвой ходили. И татары из Орды были – понаблюдать, каким князьком подрастает наследник Василий, и литовцы прибыли, кто был верен Витовту. Даже бояре новгородские подтянулись в небольшом количестве. Конечно, была бы их воля, провалилась бы Москва на месте, но коли этому не бывать так скоро, можно и выпить за великого князя и его жену.

Звенигородцы-галичане, старший Василий и младший Дмитрий, разодетые в роскошные византийские кафтаны-далматики и выглядевшие так, словно это они виновники торжества, на пиру вели себя очень смело. После всех раздоров и стычек, жалоб друг на друга в Орде, в первопрестольном Кремле на них смотрели косо, но два молодых князя и бровью не вели. Они вельможи самой высокой крови и ничем не уступали великому князю, были такими же внуками Дмитрия Донского. Тем более, что в душе себя первыми считали. По завещанию!

Пожилой боярин Иван Федорович Кошкин, приближенный еще покойного великого князя Василия Дмитриевича, хорошо знавший его отца Дмитрия Ивановича, то и дело присматривался к Василию Юрьевичу Звенигородскому. А именно – к его поясу. Пока все пили да ели, и зал гудел на все голоса, Иван Федорович поймал взгляд бойкого сына, присосавшегося к кубку с вином, и кивнул ему, мол: иди-ка сюда, шельмец.

И когда тот подошел, утираясь рукавом, боярин сказал:

– Вишь, Захарка, какой пояс на Василии Звенигородском?

– Золотой с каменьями, – послушно ответил сын. – Красивый пояс. Мне бы такой!

– Ага, щас! Это пояс Дмитрия Ивановича Донского. Знаю, что Софья Витовтовна искала его, да не нашла. Дорогущий, но это не главное. Это императорский пояс – его из самого Царьграда привезли. И цена его не золотой монетой исчисляется, а смыслом великим. Кто его носит, тот и есть истинный владыка – может, царь, может, король, а может, и великий князь. Стало быть Юрий Дмитриевич прикарманил его у отца, когда тот помирал, царствие ему небесное, – перекрестился Кошкин-старший. – Поди скажи великой княгине, что нашлась великокняжья пропажа. Только аккуратно скажи, чтобы не вспыхнула она. У Софьи, матушки нашей, характер. Поясок-то Дмитриев не на ком-нибудь, а на дородном теле Васьки Звенигородского, а это плохо. Ступай, пусть сама поглядит.

– Сделаю, батюшка, – охотно кивнул Захарий.

И пошел пробираться через толпу гостей, что то и дело вставали из-за стола, лобызались, тискали друг друга в дружеских объятиях. Но пробился все-таки, поклонился, глазами привлек внимание, нагнулся и стал шептать что-то на ухо. Иван Федорович Кошкин, следивший за ними, едва не поперхнулся куском осетра, когда увидел, как перекосило лицо шестидесятитрехлетней княгини-матери Софьи Витовтовны – гневом, злобой, ненавистью. Захарий сам отпрянул от нее, едва не опрокинулся назад. Она же рывком встала и принялась искать глазами того, на кого ей только что указал молодой боярин.

– Да