Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

оплотом своей родины, и когда страсти поутихли и возобладал разум, стал оплотом и Василию Дмитриевичу, племяннику своему. По матери, Ульяне Тверской, Семен и Ярослав Владимировичи были внуками литовского великого князя Ольгерда, так долго терзавшего набегами Москву, и племянниками Витовта.

– Можешь на нас положиться, великий князь, – ответил за двоих старший из братьев, сорокалетний Семён.

– Рад это слышать, – честно признался Василий. – А посему, дьяк, пиши дальше.

Тимофей Ачкасов кивнул: мол, слушаю, великий князь.

– Препоручаю заботу о моем сыне, князе Василии, и о моей княгине, и о моих детях брату моему и тестю, великому князю Витовту, а также моим братьям младшим, князю Андрею Дмитриевичу, князю Петру Дмитриевичу и князю Константину Дмитриевичу, а также князьям Семену Владимировичу и князю Ярославу Владимировичу, пока силы у них будут защищать моих близких. Кто сию грамоту нарушит, судить его будет Бог, и не будет на нем моего благословения ни в этом веке, ни в будущем». А теперь, святой отец, ты первым поставь свою подпись на сем документе, – попросил Василий у митрополита.

И Фотий, взяв из руки писца гусиное перо, аккуратно поставил свой росчерк. А за ним потянулись и удельные князья, закрепляя документ своими именными печатями, коих было пять: родных братьев Андрея, Петра и Константина, и двоюродных – Семена и Ярослава.

– А теперь ступайте, я отдохнуть должен, – сказал Василий. – Вечером пир будет, тогда и свидимся.

Ушли все, остались только Добрыня, София с малолетним Василием и митрополит Фотий. Они подошли к постели великого князя. И друг, и жена, и пастырь то и дело поглядывали на грамоту, на которой сейчас застывал блестящий кирпичного цвета сургуч.

– Пустоват документ без печати твоего брата Юрия, – заметил Добрыня Никитич.

– Думаешь?

– Уверен в этом, Василий.

– Добрыня прав, – крепко прижав к себе сына, строго кивнула София Витовтовна. – Юрий должен принести клятву верности. Обязан принести ее. И пока этой клятвы не будет, я не буду спокойна за своего сына. За нашего сына, Василий, Богом нам данного после всего того горя и ужаса, что мы пережили.

Горе и ужас – это была потеря детей.

– А что скажешь ты, святой отец? – спросил Василий у митрополита.

Не было Киприана, вот бы кто все поставил на свои места. Но и Фотий был и справедлив, и скромен, и чист сердцем. И мудр, как и положено быть священнику такого ранга.

– Юрий Дмитриевич – той же крови, что и ты, великий князь, и подвигов за ним немало числится. Ты сам его посылал во все самые опасные битвы на границы твоего княжества. Верен он был и тебе, и московскому престолу. Оттого люди его любят, уважают и ценят, – священник непроизвольно взглянул на малыша. – И заслуженно, великий князь, заслуженно, – последняя фраза означала, что маленького Василия уважать и ценить пока что не за что, дитя он пока, а любят его отец и мать, мамки да няньки теремные, и этого достаточно. А в князе хотят видеть в первую очередь силу и мощь. – И если твой брат Юрий клич бросит, то всякое может случиться…

Кивнул и Добрыня Никитич:

– Юрий Дмитриевич – князь еще тот. Удалец.

Стоя за сыном, Софья положила руки ему на плечи. А десятилетний мальчишка, наслушавшись взрослых, уже все понимал. Сейчас говорят о важном, и это важное касается всей его жизни, которая едва началась.

– Он твой наследник, и никто более, – ледяным голосом произнесла Софья, у которой в такие мгновения характер прорезался отцовский. – А кто решит иначе, тот станет первым врагом и мне, и Василию, сыну моему, и отцу моему Витовту, и боярам нашего двора, и всей Москве.

Великий князь вновь согласно кивнул:

– Я вызову Юрия и поговорю с ним, клянусь вам.

Софья обернулась на Фотия и Добрыню:

– А теперь подите, прошу вас. И Васеньку возьмите с собой.

Митрополит перекрестил великого князя и поклонился. Добрыня положил руку на плечо юному княжонку:

– Идем, богатырь, дай мамке и тятьке перемолвиться.

Втроем, они вышли. Софья стащила платок, бочком прилегла к Василию, обняла его, положила голову мужу на грудь. Он гладил ее по волосам и ничего не говорил. Как же он любил ее – все жизнь любил! Как и его отец – его мать. Повезло перед Богом так повезло…

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. У самой глаза были полны слез, сверкали мольбой и болью, дрожали губы. Наконец сказала:

– Васенька, прошу тебя, не уходи так рано…

– А если Господь зовет, Софьюшка? – слабо улыбнулся он в ответ. – Как тогда быть, любимая моя?..

Глава третья. Пояс Дмитрия Донского, или накануне гражданской войны (в качестве эпилога)

1

Из Звенигорода по московской дороге поспешал скорой рысцой отряд всадников на северо-восток, в сторону первопрестольной. В дорогих теплых кафтанах, в медвежьих шапках. При мечах и саблях, с копьями и луками. Полсотни человек. Стояли первые дни марта – едва повеяло ранней весной. Холодное полуденное солнце ослепительно искрилось на снежных заносах. Ехали по проторенной старой дороге – поведи лошадь в сторону, и провалишься по пояс, а то и с головой, коли овраг внизу. Леса, поля, перелески. В середине отряда на черном рысаке ехал пятидесятилетний князь Юрий Дмитриевич.

Вчера ему доставили черную весть, что скончался его старший брат, великий князь Московский Василий.

Господь свидетель, он, Юрий, любил и уважал брата, тот был ему примером с малолетства. А какие легенды о нем ходили и в семье, и при дворе, когда Василий заложником находился в Орде. Мальчишкой попал в плен Тохтамышу! Ему даже завидовали: вот они, испытания Господа! Маленьким Иовом называл его митрополит Киприан. А потом вернулся их Василий и показал себя истинным князем – будто его в Орде готовили к этой стезе. Умным и ловким, хитрым и смелым, и очень дальновидным. Любой бы татарский хан от зависти поперхнулся! И какую невесту привез – литовку-Софью! Первую красавицу на русской стороне, разве что после матушки Евдокии Дмитриевны. И сына в честь него, брата Юрия, назвал Василий Дмитриевич, только умер тот мальчишка рано, бедный племянник его.

Да вот только не все так просто было: многие не верили, что Василий живым из Орды вернется. И все чаще смотрели на него, взрослеющего Юрия Дмитриевича, как на будущего великого князя Московского. И он, никогда о такой судьбе не думавший, тоже стал размышлять о том, за что потом во искупление много молитв прочитал. Какой ведь соблазн был! Какая гордыня вдруг одолела! Но Василий вернулся