Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

Господин Великий Новгород, насколько Москва позволяла ему это делать. Свободолюбивая Вятка, как дитя Новгорода и его продолжение, бунтовала и желала вольностей, но и тут московские полки делали свое дело, отнимая одну свободу за другой у некогда разудалой волжской пиратской республики. Нижний Новгород великий князь Василий Дмитриевич уже считал своим безраздельно. Лично ему принадлежала треть Москвы, Коломна, Муром, другие волости. Все это он должен был оставить в наследство своему малолетнему преемнику Василию Васильевичу, под опекунством матери, Софьи Витовтовны. Вторым опекуном он выбрал, как это ни странно, своего тестя – великого князя Литовского Витовта, с которым ссорился и мирился и едва не вступил в роковую битву на Угре. Просто Василий догадывался, что литовец постарается и за свою единственную дочь, и за своего единственного малолетнего внука. Кровь – великое дело. Постарается в том случае, если многочисленные могущественные дядья крохи Василия, будущего Василия Второго, решат отжать у него первопрестольную власть.

И об этом думал способный заглянуть за полог будущего мудрый великий князь.

Все дело в том, что после пятидесяти лет здоровье Василия Дмитриевича стало резко ухудшаться – стремительно уходили силы. Он хорошо помнил, как рано умирали мужчины в его роду, и дотянуть до сорока лет – уже считалось большой удачей. А он, по меркам своего времени и своего рода, прожил долгую и очень насыщенную жизнь.

Часто он оставался в тени великих событий, хотя полноправно руководил ими, прослыл крайне осторожным политиком и полководцем, даже великим хитрецом, но так Орда сделала из него великого политика и хитреца, и Литва приложила к этому руку, но когда нужно было – он бросался с мечом в руке в любую битву и не жалел ни сил, ни жизни. Просто он хорошо помнил заветы и отца, Дмитрия Донского, рано сломавшегося в битвах, и наставника митрополита Киприана, готовившего его, Василия, для долгого княжения.

Мудрый первосвященник русский однажды сказал ему:

«Смелость бывает разная, великий князь, и оправдывается только успехом. Смелость не ко времени, неудачная, смелость ради гордости способна погубить и тебя, и твой народ, всю державу. И судить будут по плодам дел твоих, а не по вспышкам отваги. Часто благодарность отечества принадлежит тому, кто без крайней нужды не был дерзок, не лез на рожон, не пытался во что бы то ни стало возвеличить имя свое. А думал о будущем, о пользе дел своих и о счастии тех, кого препоручил твоим заботам Господь».

Именно так жил и действовал Василий Дмитриевич – старший и самый мудрый из сыновей великого князя Дмитрия Донского. Княжил он долго, тридцать шесть лет, и за это время широко раздвинул границы Москвы, укрепил ее уже на иных рубежах, чем отец, стал по силе равным Орде и Литве и не страшился никого. И если исправно платил ордынцам дань, то лишь чтобы не допустить еще одного нападения дикарей на свою землю.

«Два нашествия мы видели своими глазами, Тохтамыша и Едигея, ты свидетель тому, – однажды сказал он своему другу и наставнику богатырю Добрыне Никитичу, – третьему нашествию при мне не бывать, Богом клянусь. А дети и внуки мои сами разберутся, как им быть с нашими врагами».

2

Зимой, в конце 1424 года, Василий диктовал грамоту дьяку Тимофею Ачкасову. При том были митрополит Фотий, заплаканная великая княгиня, к ногам которой привалился затихший малыш Василий, самые ближние люди – братья родные и двоюродные, самые доверенные бояре.

Немного исхудавший, Василий лежал на постели и диктовал:

– «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, по благословлению отца нашего Фотия, митрополита Киевского и всея Руси, я, грешный раб Божий Василий, при своем здоровье, пишу грамоту духовную.

Отдаю своего сына, князя Василия, заботам моей княгини. А ты, сын мой, князь Василий, чти мать свою и слушай ее, когда рядом не будет отца твоего…»

– Буду чтить, батюшка, – откликнулся десятилетний мальчик. – А почему тебя рядом не будет? Отчего так, батюшка? – он взглянул на мать, на дядьев и бояр, но никто не дал ему ответа.

– Тише, – княгиня еще теснее прижала его к себе. – Тише, милый, – она тихонько всхлипнула, – батюшка говорит.

Василий Дмитриевич продолжал, дьяк записывал:

– «Оставляю по благословению своему сыну, князю Василию, свою вотчину, треть Москвы со всеми селами и деревнями…»

Далее шло долгое перечисление волостей, сел и деревень на тех или иных подмосковных реках, лугов и лесов, мельниц и бортнических хозяйств, прикупы и примыслы.

– «А княгине своей даю волости Коломенские…»

И вновь шло длинное перечисление подмосковных сел, костромских, переяславских и прочих, пошлины с Новгорода и Мурома, стада кобыльи, но на равных с сыном Василием, и холопов оттуда и отсюда, и тоже пополам с малолетним сыном.

Но вот, замолчал великий князь – выдержал паузу. Точно такую же паузу выдержал когда-то, диктуя свое завещание, и Дмитрий Донской, зная, что не всем понравятся эти строки.

И повторил слово в слово наказ своего отца:

– «А сына своего, князя Василия, благословляю своею отчиною, великим княженьем, чем и меня благословил мой отец».

Речь шла о наследственном праве на всю русскую землю, поклонившуюся Москве. И дьяк Тимофей Ачкасов четко прописал эту строку в грамоте. Так четко, чтобы ни к одной букве никто не придрался, коли бы охота у кого нашлась. Наследственное по отцу «великое княжение»! Василий Дмитриевич знал, что диктуя эти строки, он, возможно, бросает искру огня в сухой хворост гордыни самых близких ему по крови людей, но так было надо. Не продиктуй он эти строки, было бы еще хуже. Факел бросил бы в стог сена. И пойди тогда – уйми тот огонь.

– Братья мои родные, сыны Дмитриевы, скажите мне, никто не станет оспаривать моего решения? – спросил он с высокой княжеской постели у стоявших в отдалении родных младших братьев. – Андрей? Петр? Константин?

Не было тут лишь одного брата – Юрия Дмитриевича Звенигородского, второго по старшинству сына Дмитрия Донского. Сказался больным. Может быть, так оно и было. А может, и нет. Кто знает.

– Ты – великий князь, твоя воля – закон, – сказал за троих Андрей.

– Добро, – кивнул Василий.

– А вы, двоюродные мои братья, Семен и Ярослав? Будете ли соблюдать закон Дмитриев?

Это были сыновья Владимира Андреевича Храброго, который в свое время так горячо оспаривал наследство Дмитрия Донского, решив занять по древнему лествичному праву московский стол, но был образумлен и Сергием Радонежским, и самыми мудрыми боярами, но в первую очередь своей совестью. Ведь был он всегда порукой и брату Дмитрию Ивановичу, и