Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

не возьмут каменный Кремль. И кипятка и смолы хватит для штурмующих. Едигей дожидался князя тверского Ивана Михайловича с артиллерией. Едигей намеревался разбить кремлевскую стену, развалить ее, ворваться в столицу и учинить резню пострашнее той, которую устроил четверть века назад Тохтамыш.

Это желание стало еще сильнее, когда его огромный отряд, высланный по следам великого князя, вернулся с награбленной добычей, но без Василия Дмитриевича. Тот успел добраться до Костромы и захлопнуть за собой ворота. А костромской кремль мало чем уступал московскому и тоже мог выдержать многомесячную осаду. Но и до Костромы не дошли татары – дорогу к ней закрывал Ярославль. И уже по всем этим городам и весям собирались русские ратники, чтобы идти на защиту Москвы.

А тверских пушек все не было. Великий князь тверской Иван Михайлович, вечный противник Москвы, пообещал, да не сделал. И не думал делать – не захотел стать иудой земли Русской. Повернул тверичанин на полдороги и отправился на свой страх и риск обратно. Тем паче, что до его северной Твери жадным татарам еще добраться надо было, и путь этот вел через Москву.

А тут Едигею доставили послание от хана Пулада – Булат Салтана. Хорошо умевший развлекаться, тот не желал вступать в битвы, на то у него был Едигей. Это устраивало обоих, пока грозный темник пребывал в ставке. И пока в ставке было войско. Но Едигей собрал почти всех воинов, чтобы идти на Русь. Именно его отсутствием и отсутствием армии воспользовался еще один принц Чингизид, мало кому известный, но очень ретивой. Этот Оглан собрал отряд обиженных и оскорбленных беков, давних противников выскочки Едигея, не желавших мириться с его узурпаторской властью, и двинулся на Сарай. Булат Салтан умолял своего патрона оставить Русь, как можно скорее вернуться назад в Сарай и наказать обидчика. Поздно бы не было!

– Шайтаны! – топча снег у шатра, хрипел от гнева Едигей и бросал яростные взоры в сторону московского кремля. Он перебрался из Коломенского сюда и готов был в любой день и час лично возглавить штурм Москвы. – Клянусь Аллахом, мне осталось всего два шага, чтобы стереть этого проклятый город с лица земли. Разрушить стены до основания, как этот делал мой старый друг и наставник Амир Тимур на землях своего Турана и Персии. Только не переселять проклятых московитов в другие края, а вырезать их и построить башни из их голов, как это делал великий Хромец с самыми непокорными врагами. И тогда бы уже никому не пришло в голову посягать на власть Орды. Все падали бы ниц и ползали бы на брюхе перед нами! Слышите?! – обращался он к своим нукерам. – Надо только стереть с лица земли Москву!

Но военный совет решил все иначе, и умному Едигею пришлось согласиться. В Кострому съезжались русские князья со своими дружинами, тверской князь Иван Михайлович так и не доставил пушки, а выжженное Подмосковье и окрестные села никак не могли долго кормить огромную татарскую армию. Из ворованных окладов, сбитых с икон, парчи и кафтанов щи да кашу не сваришь. Но самое главное – нельзя было потерять Сарай. Тут не успеешь оглянуться, как Степь присягнет новому хану, или тот же Витовт войдет в союз со своим зятем и вновь нагрянет на ордынские земли.

Пора было уходить!

– Москвитяне мне заплатят, если не кровью, то золотом, – сказал на военном совете Едигей. – Выверну я их кошели!

Злоба и гнев кипели в старом темнике, восхотевшем заполучить полмира, и сразу после совета, в шатре, он стал обдумывать письмо московскому князю. Его губы кривились и ломались, путая слова и будущие строки. А так хотелось вместо этого взяться за меч! И сечь русские головы, сечь! Ничего, на обратном пути он еще развлечется!

– Пиши! – созрев, наконец сказал он своему человеку.

И тот быстро обмакнул перо в чернила.

«От Едигея поклон к Василию, по думе с Царевичами и Князьями, – голос его изменился, это был шипящий голос змея, который слово за словом превращался в рык дракона. – Великий Хан послал меня на тебя с войском, узнав, что дети Тохтамышевы нашли убежище в земле твоей. Ведаем также происходящее в областях Московского Княжения: вы ругаетесь не только над купцами нашими, не только всячески тесните их, но и самых Послов Царских осмеиваете. Так ли водилось прежде? Спроси у старцев: земля Русская была нашим верным Улусом; держала страх, платила дань, чтила послов и гостей ордынских. Ты не хочешь знать того – и что же делаешь? Когда Тимур-Кутлуг сел на царство, ты не видал его в глаза, не прислал к нему ни князя, ни боярина. Минуло царство Тимур-Кутлуга. Шадибек восемь лет властвовал: ты не был у него! Ныне царствует Булат уже третий год: ты, старейший Князь в Улусе Русском, не являешься в Орду! Все дела твои не добры, князь Василий, злы дела твои!..»

Через несколько дней Василий Дмитриевич слушал это письмо в Костроме – и с тем же гневом, но и с великим облегчением.

– Этот убивец мне еще о злых делах говорит! Дальше! – приказал он своем гонцу.

И русский воин, спешно кивнув, продолжал:

– «Были у вас нравы и дела добрые, когда жил Боярин Феодор Кошка и напоминал тебе о ханских благотворениях…» Не смею далее, государь, – сказал он.

– Давай сюда, – махнул рукой Василий Дмитриевич на свиток.

Гонец протянул пергамент. Василий развернул его и стал читать, но про себя. Позади него, из-за трона, ловил острым взглядом строки и Добрыня Никитич.

«Ныне сын его недостойный, Ванька, казначей и друг твой. Что он скажет, тому ты и веришь, а думы старцев земских не слушаешь. Что из этого вышло, скажи, Василий? Разорение твоему Улусу! Хочешь ли княжить мирно? Призови в совет бояр старейших, кто научит тебя, как с Ордою говорить пристало. Пришли к нам одного из тех бояр, кому мы верим, и с древними оброками, какие вы платили царю Чанибеку. Тогда не погибнет вконец держава твоя. Всё, писанное тобою к ханам о бедности народа русского, есть ложь. Не бедны вы! Мы ныне сами видели Улус твой и сведали, что ты собираешь в нем по рублю с двух сох: куда ж идет серебро? Земля христианская осталась бы цела и невредима, когда бы ты исправно платил ханскую дань. А ныне бегаешь как раб! Размысли о том, что говорю, и научись, как жить и править дальше!»[13]

– Учить меня жить собрался, старый татарский тать, – вздохнул великий князь и встал