Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

– Скажу, что мудрым ты стал, – из-за правого плеча откликнулся богатырь. – Осторожным, дальновидным и мудрым, как и хотел Дмитрий Иванович. Он бы тебя поддержал, ей-богу.

– Спасибо тебе, мой друг. Хватит уже резни на русской земле. Будет! И силами нам разбрасываться никак нельзя. Орда – не единственный наш враг.

Великого князя поддержали все – никому не хотелось отдавать душу за поганых. И так опустела русская земля после нашествия, тут годы нужны, чтобы восстановиться. А еще умный и предусмотрительный Василий Дмитриевич знал хорошо другое: лобовое столкновение с татарами под Москвой так бы ослабило великое княжество, что оно после того стало бы легкой добычей и литовцев, и немецких рыцарей. И те и другие с превеликим удовольствием прокатились бы по Руси и взял бы все то, чего еще не взяли татары.

Новой войны нужно было избежать всеми силами.

Узнав, что скоро уходят, татары под Москвой точно взбесились – они уже разбередили себя, настроились на штурм, на смерть, на победу и расправу в Москве, на реки крови, которые вскоре прольют победители и которой напьются досыта. На десятки тысяч новых рабов и главное – рабынь, которыми будут обладать, а потом заберут с собой в Орду. И вдруг – назад…

Оттого они и метались вдоль стен московского кремля и на всем скаку пускали стрелы в бойницы – и часто пускали метко. Им тоже отвечали – и тоже хорошенько выбивали из седел. Защитники Москвы еще не знали, что скоро их ждет свобода, хоть и за монету, но ждет прежняя жизнь, мир, не пепелища и страдания, а синее небо над головой. Уйдет еще гарь от испепеленного Подмосковья, развеется весенними ветрами, и будет солнце – много солнца. Поэтому бешенство татар под стенами казалось роковым, что еще немного, и пойдут они на приступ с лестницами, которые возьмутся как по щучьему веленью. Но лестниц не было – никто не сбивал их за это время. А сотни татар, метавшиеся под стенами, были. Амира укладывала одного за другим, иногда переходила от одного места на крепостной стене к другому, когда расчищала тот или иной участок и к нему боялись приблизиться татары. Так она и оказалась рядом с мужем, плечом к плечу, который тоже вытаскивал одну стрелу из корзины за другой, накладывал зубцом на тетиву, тянул ее крепко, быстро целился и, выступив в проем бойницы, отпускал во врага. И тот быстро слетал с лошади.

– Молодец, Митя! – восклицала Амира. – Недаром я тебя учила столько лет! Стал лучшим лучником на всей московской земле. После меня, конечно!

Он улыбался ее похвалам – было приятно. Но и прятаться от стрел тоже надо было стремительно. Сколько их цокало о каменные башенки бойницы, густо царапая камень, сколько уходило рикошетом перед самым носом, или в молоко, в город, а ведь другие ратники, кто только шагнул в проем, получив стрелу в шею, лицо или грудь, захлебываясь кровью и хрипом, отступали и падали – кто замертво, а кто еще корчился тут же, на крепостной стене, пока его не забирала заботливая прислуга.

Зоркая, как ястреб, Амира увидела этого хищного татарина в богатом кафтане, в седле скакуна, так ясно, что сердце перехватило – и оттого выпустила стрелу не сразу. И только когда стрела ушла, она поняла – это был Курдибек, ее старший брат, великий лучник. Постаревший, высохший лицом, но это был он! Тот, кто учил ее стрелять, когда он был молод, а она совсем юна! Но целился он не в нее, а в того, кто был рядом с ней – в двух шагах. И Амира, поддавшись порыву, сделала эти два шага в сторону – и вскрикнула что есть силы. Она уже не увидела, как корчился на земле татарин, сраженный ее стрелой, как ее мастерство сразило брата, смертью обернувшись против него; она только увидела над собой своего Митю, мужа родного, и поняла, что он держит ее на руках.

– Амира! Амира! – звал он ее.

А над ней, на фоне зимнего солнца, кроваво золотилось оперение стрелы, попавшей точно ей в сердце.

Она только и успела выдохнуть:

– Митенька, любимый, прощай…

Его губ на своих губах она уже не почувствовала. И не услышала, как ее Митя, схватив тонкую безжизненную руку, мял ее и ошалело звал жену по имени. Ушла она – стремительно появилась в его жизни – и стремительно ушла прямиком в зимнее небо.

Через неделю, когда татар и след простыл, санный обоз великого князя с большим ополчением возвращался в Москву. Насмотрелся Василий Дмитриевич по дороге на сгоревшие деревни и села, на выгоревший посад, от которого только обугленные печные трубы и глядели печальными воронками вверх, и обгорелые бревна торчали кольями. Ничего, лесов под Москвой много, отстроится люд. И тянулись в столицу люди, выходили из лесов испуганные и затравленные, а челядь Василия раздавала им деньги на пропитание. Всем придется худо, холодно и голодно, но все лучше, чем под татарской саблей сгинуть.

Печальным возвращался Василий Дмитриевич в родной Кремль. Помнил он свое возвращение с отцом после Тохтамышева набега – и вот все повторилось. Еще два или три поколения москвитян попробовали на своей шкуре татарскую саблю. Хватит! – все кипело в нем. – Более такого он не допустит! «Хватит!..»

– Чего «хватит», Василий? – окликнул его Добрыня.

Думал, что сказал про себя, а вышло-то вслух! Накипело потому что, душу на части рвало…

– Буду платить татарам дань, – сказал великий князь. – Сколько скажут, столько и буду. Поторгуюсь, конечно. Но перечить не стану. Не хочу больше свой народ губить. По мне так его покой и счастье куда важнее, чем гордыня. Не три бублика он съест, а два – и ладно. Да хоть один. Сколько награбили поганые в этот раз? Сколько городов и монастырей разорили? Сколько деревень и крепостей сожгли? В десять раз больше увезли добра, чем я заплатил бы им положенный выход. А сколько десятков тысяч людей полегло, а скольких в полон увели? Сколько горя причинили поганые тем, за кого я перед Богом в ответе? Кто из моих потомков будет в силе, тот пусть и обрубит эту чертову цепь. Я честно пробовал – не вышло. Вот о чем я говорю, Добрыня.

– Ясно, – кивнул его вельможа и друг.

Рядом в санях Софья привалилась на