Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

Трупы устилали улицы. Начался дождь – смешиваясь с кровью, он затопил Флоренцию багровой рекой.

Крестьяне сочли это проклятием, угрозой погубить урожай, – и тоже с яростью поднялись против Пацци.

Ад сошел на землю.

Банды преступников и воров, как стая саранчи, наводнили центр города. Они обворовывали трупы, убивали паломников, насиловали женщин. Флоренция превратилась в гигантскую выгребную яму, свободный порт, где все было дозволено. Где даже самые гнусные поступки не подлежали осуждению, если были направлены против Пацци. Заговор обернулся гибелью семейства мессера Якопо и постепенно превращался в триумф Медичи – триумф, воздвигнутый на крови и страданиях.

Джентиле де Бекки, Антонио Пуччи, Чезаре Петруччи и другие предводители коалиции, охваченные жаждой мести, воспользовались временным вакуумом власти, чтобы уничтожать всех, кого считали противником или просто недостаточно преданным Медичи. Образ убитого Джулиано стал символом мученичества, на котором они стремились утвердить новую Флоренцию – город, полностью подчиненный их политическим интересам.

Тем временем Лоренцо оставался наедине со своим безутешным горем.

Правосудие утратило достоинство и обернулось произволом, принципы были изгнаны и обращены в догмы, строгость стала жестокостью, дисциплина – насилием. И этот новый мир, где господствовали страх и ужас, превратил жизнь флорентийцев в нескончаемый кошмар.

После того как Якопо де Пацци был приговорен к смерти и повешен в окне палаццо делла Синьория, стихия гнева не утихла, напротив – переросла в ураган безумия, несущий новые, все более жестокие преступления.

Группа приверженцев Медичи проникла в аббатство бенедиктинцев напротив палаццо дель Подеста и, тщательно обыскав и разгромив его, обнаружила Антонио Маффеи и Стефано да Баньони – священников, причастных к покушению на Лоренцо де Медичи.

Их схватили за волосы, выволокли на улицу и оставили на произвол толпы.

Из пестрой людской массы – медников и блудниц, крестьян и ремесленников, нищих и проходимцев, слившихся в те дни в единый смертоносный поток, – выступил мужчина с длинными серебристыми волосами. Некий предводитель черни, прозванный Серым за свою необычную седину. В прошлом он сражался в рядах наемных отрядов, а теперь, опустившись до праздного безделья, воспользовался царившим хаосом, чтобы поживиться чужим добром и дать волю жестокости.

Приблизившись к двум перепуганным священникам, он выхватил из-за пояса длинный заточенный нож. Провел языком по губам, словно предвкушая изысканное блюдо. Встав за спину Маффеи, ударил его под колени и повалил на землю.

Тот разрыдался от отчаяния.

Серый плюнул на него в знак презрения. Одной рукой прижал голову жертвы, другой поднял нож, лезвие которого блеснуло в свете факелов и жаровен, и резким движением отсек несчастному ухо. Тот остался лежать у ног палача в луже из мочи и слез.

Толпа взревела от восторга, одобряя злодейский поступок и требуя новой крови. Народ скандировал, подстрекая Серого продолжать расправу, и тот, не желая разочаровать публику, изголодавшуюся по жестоким зрелищам, отсек и второе ухо, которое упало в грязь.

По лицу Антонио Маффеи струилась черная кровь.

Видя, каким пыткам подвергает его сообщника неистовый Серый, Стефано да Баньони закричал. Из толпы послышался дикий хохот. Кто-то стал осыпать священника бранью, обещая показательную расправу.

Доведенная до исступления публика сомкнулась вокруг Антонио Маффеи и Стефано да Баньони. Несколько ярых приверженцев Медичи начали избивать их ногами. За ними последовали другие, и вскоре с дюжину мужчин осыпали двух несчастных ударами кулаков и палок.

Под градом побоев кости ломались с сухим треском, словно яичная скорлупа. Серый упивался происходящим: лицо расплылось в улыбке, в тусклом свете факелов глаза зловеще блестели.

По окончании чудовищного представления он вскочил на коня; его примеру последовал еще один участник расправы. Несколько приверженцев Медичи поспешили накинуть петли на шеи заговорщикам и передали концы веревок всадникам. Те привязали их к седлам и пустили лошадей в галоп. На бешеной скорости священников потащили по брусчатке. Толпа вновь взорвалась ликующими возгласами.

Всю дорогу к вратам Правосудия, за которыми их ждали виселицы, изувеченные пленники гремели костями, теряли зубы, прикусывали языки.

Достигнув цели, Серый и его спутник резко осадили взмыленных коней.

Искалеченных священников – Антонио Маффеи и Стефано да Баньони – передали в руки Совета Восьми.

Магистраты, разыграв мрачную пародию на судебный процесс, приговорили их к смерти через повешение.

Собравшаяся поглазеть на казнь толпа – и мужчины, и женщины – разразилась оглушительным ревом и аплодисментами. Городские стражи поволокли священников к эшафоту.

С диким карканьем взметнулась стая ворон. Злобно зарычали бродячие псы. Мольбы и хриплые вопли Антонио Маффеи и Стефано да Баньони тонули в жуткой какофонии звуков.

Палач накинул на шеи священников прочные петли из свежей пеньки и замер, ожидая, когда гонфалоньер справедливости подаст знак.

Кто-то из толпы, воспользовавшись суматохой, начал забрасывать осужденных гнилыми фруктами. Плоды разбивались, растекаясь по телам и лицам желтой липкой жижей. Лицо Антонио Маффеи, залитое слезами, слизью и дурно пахнущей мякотью, превратилось в чудовищную маску. Кровоточащие раны на месте ушей усиливали и без того позорное зрелище, лишая несчастного последнего права на милосердие и достоинство.

Гонфалоньер справедливости наконец кивнул, палач дернул за рычаг – люки эшафота с грохотом распахнулись.

Тела повисли в воздухе – ноги бились в судорогах, лица исказили гримасы, с губ срывались хриплые звуки. Антонио Маффеи испустил дух сразу, Стефано да Баньони продержался дольше. Его лицо распухло, глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Толпа кляла несчастного, желая ему скорейшей кончины, но тело – по какому-то нелепому и непостижимому капризу судьбы – отказывалось подчиняться смерти, будто сам Господь, разгневанный людской жестокостью, решил показать наглядный пример сопротивления произволу, подать предостережение свыше.

Наконец, после мучительной агонии, Стефано да Баньони испустил дух. Но этот его последний, судорожный танец со смертью произвел на очевидцев такое сильное впечатление, что многих проняла дрожь – и впервые после начала этого безумия люди начали осознавать, что же на самом деле они натворили.

53. Час расплаты

От удовольствия, которое доставляла эта крестьянка, он терял рассудок.

Овладевая ею, Джироламо ощущал себя властелином. Безусловная покорность и уступчивость делали ее похожей на усмиренную кобылу, готовую исполнить любое желание. Отсутствие сопротивления, полное принятие всего, что с ней вытворяли, завораживали и приводили его в исступление. Джироламо мог наказывать ее, бить кнутом, проникать в самые сокровенные уголки – и она принимала все с той безмолвной покорностью, которую он и требовал от женщины.

Рядом с Анной Джироламо по-настоящему чувствовал себя хозяином этих земель: мог вкушать ее, как сладкий плод. Она сама предлагала себя с обезоруживающей