Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж

– Каким образом?

– Как вы сказали, есть и другие поля сражений. Я мог бы для вас шпионить.

– Каким же образом?

– Как вы пожелаете. Я католик. Меня там принимают…

Уолсингем был шокирован и сам удивился своему состоянию. Никто так не поражал его последние десять лет.

– У меня есть подходы к Моргану и в Бастилии, к Паджету и Битону в посольстве королевы Шотландии в Париже, к Мендосе…

– У меня там уже есть агенты. Что именно можете сделать вы, чего не могут они?

Бабингтон смутился.

– Я думал, вы будете рады моему предложению.

– Ну, ну. Шпионы бывают разные. Чванливые люди хуже шпионов, потому что они выдают себя. Я подумаю над вашим предложением, но вы должны написать мне в подробностях, как конкретно вы собираетесь выполнять свои обязанности. Многие себя предлагают, но немногих выбирают. Не думаете ли вы, что мои пятьдесят три агента, разбросанные по всему миру, завоевали авторитет и мое доверие тем, что просто шлялись по улицам? – Он тихо засмеялся.

– Очень хорошо. – Бабингтон встал и положил руку на шпагу. – Вы еще увидите!

После его ухода Уолсингем чувствовал себя настолько взвинченным, что не мог сосредоточиться на документе о максимальном тоннаже грузов.

«Ну, друг мой, – подумал он. – Ты действительно еще увидишь!»

Близился полдень, жара усиливалась, на городских улицах воцарилась тишина. Покидая контору, Уолсингем пожелал своим секретарям всего доброго. Клерки заперли дверь и пошли обедать в Уайт-Харт. Что касается Уолсингема, то он направился в другую канцелярию, находившуюся в десяти минутах ходьбы отсюда. Пока он шел, осторожно обходя груды гниющего мусора и держа перед носом футлярчик с ароматическим шариком, его не оставляла мысль об этом странном визите. Зачем приходил Бабингтон? Может быть, его мучают угрызения совести или он готов сознаться? Или, почувствовав, что тайна его заговора перестала быть тайной, прощупывал Уолсингема?

Он задавался вопросом: «Кто я в данном случае – я сам наблюдаю или же наблюдают за мной? А может быть, у Бабингтона сдали нервы и он был готов выдать своих друзей-заговорщиков? Неужели он такой ненадежный? Тогда надо действовать быстрее, пока все не развалилось. И паспорт ему нужен на случай бегства. Эти глаза… такие необычные глаза… его взгляд… такой невинный… и такой обманчивый».

Уолсингем тряхнул головой. «Если бы моя вера не мешала мне во всем руководствоваться философией Макиавелли, я бы мог просто фабриковать доказательства и не утруждать себя выяснением мотивов действий Бабингтона». Он со вздохом повернул ключ в замке и вошел в темное помещение. Сначала он осмотрел песок, рассыпанный им у двери; никаких следов не видно. Потом подошел к следующей двери и оглядел прикрепленный к косяку волосок из конского хвоста. Здесь также все было в порядке. Никто не заходил в помещение. Наконец он проверил третью, внутреннюю дверь на предмет отпечатков пальцев на ручке, которую он накануне аккуратно вытер. Никаких следов и здесь. Он провел по ней платком и вошел во внутреннюю комнату. Здесь он чувствовал себя уютнее, чем где-либо в мире. Но иногда он ощущал себя и пленником этой комнаты. Получалось так, что эти ящички и их содержимое определяли его поведение, а не наоборот, будто где-то здесь был большой ящик и с его именем, а сам он действовал в пределах этого темного и замкнутого пространства.

Он распахнул ставни и уселся за стол.

«У меня уже, наверное, мозоли на ягодицах, – подумал он. – Если бы какому-нибудь юноше вздумалось спросить меня, каким непременным качеством должен обладать человек на моем посту, я бы ответил: большим плоским задом, привыкшим к продолжительному сидению на месте.

Бабингтон… он взбудоражил меня своим визитом. Но почему вдруг? Я не хочу, чтобы инициатива ускользнула из моих рук и перешла к нему».

Раздался стук в дверь.

– Войдите, – сказал Уолсингем.

Филиппес просунул в дверь голову, размахивая, словно платком, листком бумаги, а затем с важным видом прошествовал к его столу.

– Вот, наконец-то, – сказал Филиппес, кладя перед ним бумагу.

По мере того как Уолсингем читал письмо, усталость его исчезала. Это было пространное письмо Бабингтона шотландской королеве, в котором подробно излагались планы спасения Марии и убийства Елизаветы. Бабингтон! Уолсингем сдержал дыхание и закрыл глаза.

– Ну вот, наконец-то.

– Это оригинал! – Филиппес почтительно передал его Уолсингему. – Я лично доставлю письмо в Чартли. Я не доверю его никакому другому курьеру. Честный Малый должен везти свое пиво в субботу, девятого июля. Так что вечером письмо уже будет у него в руках.

– И дай бог, чтобы она написала ответ.

– Не бойтесь, напишет. Горячность – ее главная черта. Разве она когда-нибудь колебалась, бросаясь очертя голову в опасные авантюры? Ее прежнее поведение в отношении Елизаветы было смелым, дерзким и вызывающим. Вы помните, она отплывала из Франции без паспорта – пусть, мол, она ее схватит и держит у себя. А перед тем как сесть на корабль, произнесла подготовленную заранее горячую речь. Помните ее слова? «Я решилась на это авантюрное предприятие, чем бы оно мне ни грозило. Я верю, что ветер будет нам благоприятствовать и мне не придется ступить на берег Англии; но если все же придется, то я окажусь в руках королевы, которая вольна поступать со мной как хочет. Если она будет столь жестокосердна, что пожелает моей смерти, она может доставить себе такое удовольствие и принести меня в жертву. Кто знает, может быть, гибель будет для меня лучшим исходом, чем жизнь».

И что же? Ветры действительно пригнали ее в Англию. И то, что она так легкомысленно заявила двадцать пять лет назад, теперь и произойдет. Надо всегда следить за своими словами – они имеют тенденцию преследовать нас и сбываться.

– Она всегда была несдержанна на язык, – сказал Уолсингем. – На это мы и можем рассчитывать. – Он с благоговейным трепетом смотрел на письмо. – Целую четверть века ей удавалось ускользать от своей судьбы. Но теперь судьба ее все-таки настигла. Передай письмо – и быстро! И вот еще что, Филиппес… – Он хотел рассказать ему о приходе Бабингтона, но что-то остановило его.

– Слушаю вас, сэр!

– Нет, ничего. – Он еще раз мрачно поглядел на письмо. – Мы с нетерпением будем ждать ее ответа.

Глава 24

Мария не стала убирать в шкатулку миниатюру своего сына Якова, будто ребенок, изображенный на портрете, мог попросить о чем-то своего двойника – взрослого человека, приславшего письмо. Неужели этот мальчик и взрослый мужчина – одно и то же лицо? Якову только