Семь Семенов - Мария Воробьи

корсетных платьях не было, зато мимо проскакал отряд витязей во главе с воеводой. На каждом были шлемы-луковки и кольчужные брони. Каждый держал в руке червлёный щит. Семён перевёл взгляд на ворота, они были из белого камня, резной проём в крепостной стене. Над вратами висела икона, на жёрдочке перед которой чистила пёрышки белая голубка.

Нет, он ошибся! На месте надвратной иконы висел его, Семёна, рисунок. Причём рисунок этот изображал голую наяду или Венеру: но её обнажённость была приличной, классической, беломраморной, глаз не резала.

— Видишь, как мы удачно её повесили? — ласково спросил Архип. — Теперь Репин точно её увидит.

— Я вот что имел в виду, когда говорил про обнажённых женщин. В конце концов, художнику надо уметь писать голую натуру, чтобы потом натуру одетую писать было легко.

Семён проснулся. Сон был хороший, и даже некоторое богохульство его не смутило: что за глупое у него сознание, он сам бы, конечно, не повесил подобной картины на такое место, но что поделать — привиделось. Он встал, торопливо оделся.

Распахнул окно и не посмотрел даже толком в него, а зря: снаружи подоконник был вымазан чем-то чёрным, словно лапами какой-то диковинной птицы. Или кто-то длиннопалый держался за него. Но Семён этого не заметил.

Соседей не было слышно. Когда он причёсывался перед зеркалом, поёживаясь от прохлады, ему словно привиделся покойный Ефим. Он шевельнул белыми губами и сказал ласково, как-то утешительно даже:

— Тебе надо отсюда уходить.

И тогда Семён вместо того, чтобы бежать завтракать перед работой, взял перо, чернильницу, встал за высокий рабочий стол и начал выводить: «Уважаемый Илья Ефимович!»

Он разом написал письмо, подул на чернила, промокнул их клякспапиром, снова подул, удостоверился, что они застыли и больше не смажутся, и резко, не перечитывая, сложил письмо. Достал три свои самых лучших рисунка — их он суеверно не вешал, хранил в книге, надеясь когда-нибудь послать, но всё никак не посылая. Сложил. Достал рекомендательное письмо от купца. Тоже сложил. Вот и всё, раз, два, три: моё письмо, его письмо, рисунки. Конверт у него был, а марки не было, и он постановил себе зайти на почту, и сразу там, с почты, отправить, чтобы не было соблазна перечитать или переписать. Так он и сделал.

И с этого момента ему стало всё равно, что происходило с ним в реальной жизни. Весь он превратился в одно ожидание. Он перестал бояться и перестал радоваться, всё думал о Репине, об Академии, о том, как это — быть художником. Иногда ему казалось, что мечта его близка: в конце концов, как-то же становятся художниками? И купили же у Архипа и Петра его рисунки? Значит, он тоже может стать? Ему хотелось быстрее, быстрее получить ответ, и он воображал, как дребезжит по рельсам почтовый вагон, как почтальон несёт его конверт в дом Репина, ему воображалось, как Илья Ефимович его вскрывает серебряным ножом для бумаг. Как читает его за утренним кофием и одобрительно кивает…

Репин! Целый ректор Академии! Голова начинала кружиться при одной мысли о нём. «Чтобы такой человек — и ответил мне, Семёну Гавриловичу, одному из ста двадцати миллионов подданных Российской империи. Чтобы этот человек, которого знают все, — вдруг мне, мне ответил».

В другой день вся эта затея казалась ему страшной. «У меня такие широкие корявые руки. Такие большие и плоские ногти. Дед с похожими руками на медведя с рогатиной ходил. Разве такие руки должны быть у художника? Кисточки-то тонкие, а я нет. Дед мог на медведя, а я бы в жизни не смог». В такие дни ему хотелось, чтобы письмо затерялось, чтобы Репин его никогда не получил.

Время шло. Приходили какие-то новые заботы, и иссушивающее ожидание как-то незаметно отошло на второй план. Поэтому, когда ему пришёл белый конверт с похрустывающим новым письмом, он даже сначала не вспомнил, разодрал неаккуратно — да что это может быть? Потом кровь бросилась в голову. Он сел, достал дрожащими руками письмо, там Илья Ефимович любезно благодарил за присланные работы и приглашал побеседовать через пару недель у себя дома. Просил захватить побольше графики и других работ, если имелись.

Пожив десять дней в золотом тумане, Семён испросил у хозяина типографии короткий отпуск и отправился в Петербург. Он ехал на извозчике, потом шёл пешком, потом снова ехал, уже на поезде. Было светло, когда проезжали Тверь. Сердце Семёна дрогнуло. Зачем Тверь между Москвой и Петербургом? Может, заехать к родителям? Он им писал, вернее, матери писал. Отцу пробовал, но отец не ответил. В неответе отца Семён сквозь сто пятьдесят вёрст, что разделяли Тверь и Москву, почувствовал его глухое раздражение. С тех пор писал только матери. Писал матери по поводу типографии, про книги, которые в ней выпускались. Думал и чувствовал он много, но про это матери не писал. Мать писала в ответ. У неё, работавшей в девичестве в лавке, был хороший и аккуратный почерк, и лучше, чем у отца. Она писала про домашние дела, про соленья и варенья, про отрезы ткани, про погоды, иногда — про родственников. Она не так много чувствовала, как Семён, но то, что чувствовала, — держала при себе.

В итоге они обменивались письмами, которые ни на шаг не приближали их к пониманию друг друга, но так было заведено, так было положено, и они делали, как было положено.

Сейчас, видя, как мимо проносится Тверь, Семён буквально заставлял себя сидеть на месте. Он мог бы выбежать, правда, мог бы выбежать, прийти к матери, встать перед ней на колени, ткнуть тяжёлую голову в ворох юбок — смотри, я зачем-то еду в сырой и холодный имперский город, где все страдают от бессонницы и плесени, живущей в лёгких. Там меня ждёт человек, который будет смотреть и судить меня — достоин ли я попытки или недостоин. Я недостоин, мама, конечно, но что мне всё-таки делать. Я очень несуразный, я плохой владелец завода, я нормальный наборщик, но я мог бы больше, я могу немного больше.

Паровоз стоял в Твери тридцать томительных минут. Знакомый вокзал резал глаза, как если бы Семён смотрел на солнце. Они сами собой начали слезиться. Кто вас просил, глаза, как вы смеете. Наконец поезд тронулся, увозя Семёна на север — туда, где он никогда прежде не бывал.

После Твери он больше не думал и не боялся. Казалось, он прошёл точку невозврата. Ему было тревожно, но тревога эта была физическая: невозможность есть, спать, глубоко дышать.