Семь Семенов - Мария Воробьи

зарисовки и этюды с Ивана, особенно когда тот читал или готовился к экзаменам. Фигуру его, слегка сутулую, склонённую над книгами, Семён писал столько раз, что очень привык к ней. Фигура Ивана стала для него отправной точкой человека вообще: потом, почти во всех мужчинах Семён начинал с него, как художники Возрождения писали во всех Венерах и Мадоннах одну и ту же женщину со злато-рыжими волосами. Иван на картинах Семёна то увеличивался в росте, то уменьшался, то толстел, то худел. Иногда у него вырастал длинный грузинский нос, иногда глаза становились по-еврейски печальными. Но в основе всего стоял друг Иван.

Сильно позднее, через тридцать лет, Семён будет наблюдать за пятиклассниками, пишущими контрольную, и рисовать в задумчивости юношескую фигуру, склонённую над книгами. И задохнётся — это же Иван, Иван так сидел над юриспруденцией, в Петербурге, который не был ещё Петроградом, который не был ещё Ленинградом, какие мы были тогда молодые, весёлые, как мы верили в ту жизнь, что, казалось, широкой и ровной дорогой расстилалась перед нами, где ты теперь, друг Иван, должно быть, ты совсем согбенный, может быть, ты даже горбат.

Иногда Тарасу становилось скучно молча писать, и он начинал говорить с Семёном, сперва вполголоса, а потом всё громче. Но спора с Семёном у него никогда не получалось, тогда он начинал как будто в пустоту говорить вещи, которые могли задеть Ивана, и Иван правда иногда раздражался, отвлекался от книг, начинал спорить.

После этого писать с него становилось сложно, зато было весело. Однажды, когда Семён, привычно придя к друзьям, зашёл, постучавшись в комнату Тараса, он увидел, что в кресле сидит молодой натурщик с очень прямой спиной, так, словно у него ничего не чесалось и не затекало — как ящерица на солнце. Он, наверно, немало зарабатывал этой своей змеиной неподвижностью.

За одним мольбертом работал Тарас, но рядом лежал второй, и, повинуясь нетерпеливому жесту друга, Семён прошёл и поставил его, лихорадочно начиная набрасывать профиль натурщика. В комнате было тихо, Тарас работал очень сосредоточенно, и Семён не стал даже здороваться — тем более что утром они виделись в Академии.

Наконец Тарас сказал:

— Всё, хватит на сегодня, устал.

— Я не устал, — неожиданно красивым, низким голосом сказал натурщик. Это был юноша со взрослым и басовитым голосом, как у модного певца Шаляпина, чьими пластинками заслушивался весь Петербург и на чьи выступления нельзя было купить билетов.

— Я устал, — ответил ему Тарас, закинув свой карандаш в стакан. Мало что успевший Семён вздохнул и докинул свой туда же, но спорить не стал — кто знает, сколько они так уже работали до его прихода.

— Граф Марков, Лев Николаевич, — сказал неожиданно натурщик и протянул Семёну руку.

— Костин, Семён Гаврилович, — представился Семён и добавил: — Осторожнее, не запачкайтесь, видите, на манжете пятно.

— Пустяки, — сказал молодой граф, — вы, стало быть, тот друг Тараса, о котором он так часто говорит? Удивительно, что мы не встречались раньше.

Семёну ужасно захотелось понравиться этому человеку — внимательному, любезному, с такими превосходными манерами. Но в голову, как назло, ничего не лезло.

— Да, это я, — сказал Семён, — мы учимся на одном курсе.

Лев ему улыбнулся и, обернувшись к работе Тараса, спросил:

— Может, ты хочешь знать моё мнение?

— Ну что опять не так? — обречённо спросил Тарас.

— Нет-нет, всё так. Но мне кажется, тебе стоит тут добавить объёма. Видишь, штриховка провисает? Но это, конечно, на твоё усмотрение.

Тарас внимательно вгляделся в картину:

— Почему ты всегда прав?

— Maman приглашала нам хороших художников в учителя, — словно извиняясь, сказал Лев.

— Вы тоже художник? — спросил наконец Семён, чувствуя, что вот тут-то он может вмешаться в разговор.

— Нет, что вы. Я изучаю юриспруденцию, как Иван. Я думал получать образование художника. Я думал, — повторился он и сделал паузу. Видно было, что это его когда-то очень мучило и выбор этот он сделал нелегко. — Но раздумал. Отец и братья привели аргументы, и я с ними в итоге согласился.

— Какие аргументы? — вдруг спросил Тарас, бросив на него пытливый взгляд. И хорошо, что он спросил: Семёну было интересно, но он бы не осмелился любопытствовать о таком личном деле человека, которому он был представлен несколько минут назад.

— Графы не становятся художниками, — с какой-то усмешкой ответил Лев. — Графы могут быть писателями, как Толстой. Правда, я бездарен в литературе. Но в честь него меня и назвали. А главный их аргумент был такой: если я правда хочу найти себе применение, послужить своему роду, мне нужно идти туда, куда я могу войти и где я могу пригодиться. Братья служат в армии, один флотский офицер, другой в артиллерии, но мне это не подходит. Поэтому я выбрал юриспруденцию, а потом пойду на государственную службу.

Симпатия Семёна к этому человеку достигла каких-то невиданных масштабов, и Лев, казалось, это понял и сказал с улыбкой:

— Впрочем, это пока так, прожекты и возвышенные соображения. Я что-то разболтался. Давайте, что ли, попросим хозяйку подать чаю, я принёс шоколад от «Конради» и конфеты «Северный полюс».

— Это у них на Невском магазин?

— Да-да, — сказал Лев, — они изначально швейцарцы, но приняли российское подданство. Отец водит дружбу с главой семейства.

И тут Лев слегка покраснел. Он любил сладкое, но слабости этой стыдился. Таков был последний из друзей Семёна. Он был дальше всех от Семёна и происхождением, и мыслями, и классом. Они всегда общались меньше всего. Семён издали восхищался им, следил за его судьбой, поражался блестящей будущностью, которая, казалось, была обещана Льву.

Но многому из обещанного не суждено было сбыться.

Глава 7

Всё случалось всегда в середине зимы. Словно с белым, сверкающим, похожим на смерть безмолвием в людские сердца входила злоба, а в головы — безумие.

Японская война началась в середине февраля четвёртого года.

Семён, принятый в Академию, нашедший друзей, которые наконец его понимали, был счастлив: а там, за пределами зримого мира, лилась кровь и гибли корабли. В мыслях Семёна Дальний Восток был чем-то бесконечным, абстрактным, бездной, развёрстой на краю света: полно, у света есть край, у света есть бездна? Есть, есть. И Россия всегда с ней граничит, всегда в неё смотрит, и иногда — только лишь иногда — сама становится ею.

Известия приходили печальные, ошибка за ошибкой, поражение за поражением, смерть за смертью, горе за горем.

Семён написал картину: спящих в холодном море, обнявшись, дочерей морского царя, по числу погибших кораблей, и между ними девка Чернавка, так и не