Семь Семенов - Мария Воробьи

здание вокзала — длинная, основательная, как крестьянка, одноэтажная вокзальная изба. Станция была небольшая, ресторана не было, поэтому пассажиры первого класса не торопились, рассчитывая, видимо, позавтракать на следующей большой остановке.

Несмотря на это, на перроне ждало несколько баб, разносивших еду. Предлагали калачи, булочки, варёные яйца, яблоки и орехи. Был один мужик — необычайно высокий, — он разносил чай.

Семён и Иван шагнули в разряженную толпу, и их сразу, как-то очень естественно, отнесло ближе к вагонам третьего класса. Народу там было больше, и одеты они были куда проще. Какая-то кривая палка упала под ноги Семёну, и он её поднял, подал обратно простого вида старику с длинной белой бородой. Дедушка шепнул: «Спасибо». Смотрел он немного потерянно, но когда он перевёл взгляд на паровоз, то выражение его лица вдруг стало тяжёлым и угрюмым.

«Наверно, он из тех стариков, кто думают, что колёса паровоза крутят души грешников, но ехать надо, никуда не денешься», — вдруг весело подумал Семён. Мещанин в пропылённом сюртуке обошёл Семёна, приблизился к деду, о чём-то с ним заговорил, и словно почтительно. Лицо у мещанина было красивое, благородное и тонкое. Семён взглядом художника видел длинный нос, залысины на фактурном черепе. В старике почудилось что-то знакомое…

Что-то было неправильное в этой картинке, непривычное, но Семён не успел кинуть ещё один взгляд на них, просто чтобы убедиться, понять — друг Иван тянул его за собой. Они обошли здание вокзала, чтобы справиться о лошадях, и Иван всё говорил ровным голосом:

— До усадьбы три с половиной версты. Мой друг ездил, говорил, что важно попасть рано, Лев Николаевич до света встаёт и принимает. Как думаешь, вон те — тоже к нему?

Он незаметно, глазами (никто так больше не умел из знакомых Семёна) указал на тройку молодых людей, о чём-то беседовавших с извозчиком, сидящим на телеге.

— Не знаю, — растерянно отозвался Семён. — Может быть.

Иван размашистым шагом, не дождавшись ответа, подошел, поговорил с ними, с извозчиком, махнул Семёну. Они забрались в телегу, распределились ровным слоем и поехали.

Удивительно, но все молчали. Семён глядел по сторонам, но ничего не было: привычная от рождения, холодная ноябрьская мокрота, припорошённая несчищенным снегом. Всё это Семён видел каждую осень и даже особенно не замечал. Сейчас, впрочем, это было как-то даже неприятно: вот если бы Лев Николаевич Толстой был махараджей и жил бы в разноцветном дворце, вот если бы он был бы папой римским… Тогда дорога до него могла бы вместить в себя всё чувство, которое он у Семёна вызывал.

«Если бы он был такой, он бы тебя, дурачка, и не принял бы. Ты даже бы и не думал, что к нему можно попасть».

Тут Семёну стало дурно, что он вот сейчас увидит самого Толстого. Он оглянулся на Ивана. Иван сидел в телеге очень прямо. Снежинки падали на его широкий нос. Если бы к Толстому решил бы поехать Карл, было бы понятно: Карл бы сказал ему спасибо за человека, за мужика. Тарас бы, может, зарисовал бы. Он всё зарисовывал. А зачем ехал друг Иван? Но ответ на этот вопрос Семён так и не получил. Когда они добрались до усадьбы, оказалось, что там что-то произошло и не пускают никого и никак. Причём лицо у управляющего было настолько жёсткое, что сразу становилось ясно: никаких исключений не будет.

— А как же… Мы так издалека ехали, — пропищал один из студентов.

— Прошу меня извинить, — ответил слуга на воротах. — Всё закрыто. Если хотите — вот здесь перелесок, для посещений открыт всегда, некоторые гости любят гулять. Вон там выход к деревне. Но усадьба сегодня закрыта.

— А завтра?

— Скорее всего тоже. Теперь извините меня, — и он от них отошёл.

Студенты сгрудились, Семён повернулся к Ивану. Студенты поехали обратно, а Иван и Семён решили погулять по пролеску. Белая недоступная усадьба маячила недалеко, и, удивительное дело, Семёну её хватало. Ему не казалось, что он приехал зря. Он как-то и не верил, что встретит самого Толстого, но погулять по местам его размышлений, маршрутов, дорог — тоже было хорошо.

Они шли с Иваном по перелеску, городские сапоги их хлюпали и скоро должны были промокнуть. Завидев поваленное дерево, рукавами счистив снег, Иван и Семён сели, стали любоваться. Иван сидел чуть выше, а Семён чуть ниже, и Ивану приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы на Семёна не съехать.

Семён сказал:

— У меня есть с собой первый том «Войны и мира». Хочешь, прочитаем начало? Это будет символично.

— Да, и правда, это будет красиво, — согласился Иван.

Семён открыл книгу и замолчал. Иван, наверно, подумал было, что друг добавляет торжественности моменту, и не торопил его.

Потом Семён сказал:

— Я и забыл… Тут начинается с французского. Я не знаю французского. Я немецкий в реальном учил.

— Я могу прочесть, — сказал Иван, взял у Семёна книгу и начал читать.

В осеннем лесу гулко раздавался его голос, произносящий непонятные французские слова с ярко выраженным нижегородским акцентом — он был из Городца.

Семён смотрел наверх, на просвет среди деревьев, и думал, что ему никогда ничего не понять, ни Толстого, ни жизни, ни Руси, которая почему-то всё время начинается с иностранных слов.

Сидеть стало холодно, и они снова встали и пошли вперёд. Через некоторое время они совсем промёрзли, и ноги их промокли — всё-таки сапоги не были рассчитаны на осеннюю лесную грязь. Вся торжественность момента улетучилась, да полно, что делают они в этом лесу под Тулой? Как будто мало лесов.

Через час они вышли к деревне. Надо было ехать обратно, но извозчиков не нашлось. В целом до станции можно и дойти, но Иван с Семёном устали, продрогли, и мысль о том, чтобы идти ещё, казалась очень тяжёлой. Мимо проходили какие-то мужики, и Иван окликнул их:

— Не подскажете, до станции кто-то отвезти может?

Мужики остановились, стали переглядываться, один сказал:

— А может, Барчук?

— Да нет, сейчас там переполох, он занят, сам в разъездах…

Один из мужиков сказал:

— Давайте я отвезу.

Он вывел телегу, лошадь, и, когда они поехали, Иван спросил:

— Какое интересное прозвище — Барчук…

— Дык как же, — сказал мужик. — Он же старого барина байстрюк.

— Какого старого барина? — спросил Семён.

— Вестимо какого, — важно сказал крестьянин. — Самого! Льва Николаевича.

Семён и Иван переглянулись через голову мужика.

— Я не знал, что у него есть незаконный сын, — сказал Иван.

— Отож. От Аксиньи Федотовой Базыкиной. Она от водянки померла, когда я ещё неженатым ходил. Но и он