Семь Семенов - Мария Воробьи

— Даст Бог, поправится.

Он отслужил тщательно, с домашними был ласков, но они этого не поняли. У них этот раз тоже был первый, чтобы у одного умирал отец, а у другой — муж. День пролетел бесконечным и мутным сном. Расходились на ночь уверенные, что встанут меньшим числом, чем ложились, и были правы — Гаврила умер ночью. Он умер ночью, и этого никто не видел.

Поутру к нему вошла Наталья. Она сначала распахнула шторы, потом повернулась к мужу и увидела, что он отмучился. Она перекрестилась. Подошла к нему, опасливо протянула руку и пальцами — большим и указательным — попробовала закрыть ему глаза. Глаза закрывались не до конца. Тогда она попыталась прижать губы, но стоило ей отнять пальцы, губы тоже приоткрывались, словно мёртвый Гаврила хотел смотреть за живыми и хотел есть.

Она вышла из комнаты. Постояла немного у закрытой двери. Было зябко, за ночь печь остыла. Дрова были сырые, и, когда Наталья вечером растапливала, открыла нижнее поддувало. Закрыть забыла, и всё тепло из дома улетело в пустоту и холод декабрьской ночи.

Наталья тяжело пошла по коридору и без стука вошла в комнату сына. Семён проснулся уже, но ещё не встал. Волосы его — слегка сальные, мыться в последние дни было некогда — разметались по подушке. Наталья подумала, как-то неожиданно для себя, куда-то вбок, что у неё волосы ещё грязнее, она дольше ухаживала за мужем — хорошо, что старухи носят платки, платки — это удобно, они скрывают горе, усталость, нехватку времени и сил. Потом то, что случилось в соседней комнате, догнало её. Она сказала своему сыну:

— Отец умер.

Семён, улыбавшийся было — хороший сон ему приснился, — улыбаться перестал. Сказал встревоженно:

— Я сейчас.

Наталья сосредоточилась на том, чтобы сделать всё так, как полагается. Оказалось, что это лучше всего держит и защищает. Она не знала, что ей надо чувствовать, но знала, что ей надо делать. Семён побежал в церковь, потом к гробовщику — уже тридцатилетний Семён сейчас казался пятнадцатилетним подростком. Смерть родителей сначала возвращает в детство и только потом двигает ближе к смерти.

Наталья оделась, достала стопку приготовленного смертного. В дом стучали — заходили соседки, друзья. Женщины естественно и споро подошли к Наталье, и, не спрашивая, что делать, стали помогать. Зеркала положили лицом вниз, а те, которые не могли — занавесили чёрным. Гаврилу положили поверх одеяла и стали готовить к обмыванию.

Тут уже что-то Наталье сделалось нехорошо. Женщины поняли это, и одна из них вывела её — вдову! вдову! — в соседнюю комнату, усадила в кресло.

Наталья попробовала подняться. Ей нужно было работать, она работала всегда, всю жизнь, и теперь бы это могло её спасти. Но подняться не получалось. Кто-то принёс ей кипятка, другой голос что-то издевательски спросил у первого, и откуда-то сбоку ей явилась рюмка водки. Наталья подняла руку и махнула ей, словно разгоняя мух. И кипяток, и водка исчезли.

Зато перед её лицом вдруг возникло лицо… она на мгновенье подумала, что это Гаврила, что это она ошиблась, а он был жив — как неловко, она всех переполошила… Но нет, это был Семён. Тут Наталья даже удивилась, что одного приняла за другого, потому что они были непохожи. Взволнованное лицо сына приблизилось к её лицу, и она вдруг услышала, что он что-то говорит ей. Не слыша, что именно он говорит, она ответила:

— Всё нормально. Я только немного посижу. Не беспокойся обо мне.

Семён кивнул и встал. Он говорил со священником, что пришёл записать смерть в метрическую книгу, потом ещё с кем-то. Он стал как женщина. Потому что у Натальи и Гаврилы он был один, дочерей не было. Женщины омывают тела, женщины варят обед, женщины моют пол: какое ни было бы горе, но всё нужно помыть и приготовить, и перед большим горем, горем, от которого рвётся сердце, — не отступают мелкие домашние дела.

Слёзы капают на посуду, слёзы капают на половую тряпку, слёзы капают на выглаженное бельё, слёзы солят обеды.

Кто-то подал ей чёрный платок. Она неловко стянула цветной и приладила чёрный. Хорошо, что зеркала закрыли, она, наверно, совсем старуха в этом платке. Хорошо, что зеркала закрыли — людям не надо видеть, как корёжит их лица горе.

День прошёл как-то незаметно, и вскоре Наталья обнаружила, что уже темнеет. Гаврила лежал в своей комнате. Там открыли окно. Наталья вспомнила, как хоронили отца, мать, сестру, зятьёв… Всё было не то. То были деревенские дома, и родни было много. Одна смерть ничего не могла сделать многим жизням, что бурлили в избе. А тут остались только она да Семён. И покойник за стенкой.

«Матушка-Богородица, упокой его грешную душу».

Они сидели возле печи.

«Что же нас так мало? Сухая, тонкая ветвь дерева, у которого были когда-то мощные корни. Старуха и сын».

Семён открыл заслонку и смотрел в огонь. Глаза у него блестели, огонь в них отражался. Глаза Натальи были сухими. Она мыла тарелки — в них добрые соседки принесли поесть ей и Семёну, рассудив, что в такой день не до готовки. Надо не забыть сказать спасибо. Почему чужие иногда добрее, чем свои?

— Я был ему плохим сыном, — сказал Семён, и непрошеная слеза побежала по крылу носа. Он не утёр её, видимо, надеясь, что она высохнет от жара огня — сама.

— Ты был нормальным, — устало сказала Наталья.

— Нет, плохим. Я же знаю.

Наталья обтёрла тарелки полотенцем. Ей казалось, что это глупости. Был ли Семён хорошим сыном? Был покойник хорошим отцом? Был он ей хорошим мужем? Какая теперь разница? Всё закончилось. Она стала теперь — вдова. Семён стал сыном без отца. Смерть закрывала все счёты. Это всё было неважно. Важно, что они друг другу были… нормальные. А уж хорошие или плохие…

— Иди спать, — сказала она Семёну, и он, как ни странно, послушался.

Он был послушный, кто бы что ему ни говорил. В его детстве это её радовало, в его отрочестве — злило, но теперь она смирилась. Она думала, что спать в одном доме с покойником будет тяжело, слишком уж их было мало. Два к одному. Но было спокойно. Хуже спать было в последние дни: всё непонятно было, переживёт он ночь или нет. Теперь, когда он её не пережил, спать стало спокойнее.

Второй день тоже прошёл в хлопотах. Читали Псалтырь над умершим, уложили в присланный гроб. На третий его отпели в соборе