Семь Семенов - Мария Воробьи

— Понятно, — сказал Иван.

В ответ на это мужик начал рассказывать историю рода Толстых, как он её понимал, c видом заправского экскурсовода показывал направо и налево, он был очень важный, этот мужик, и деловитый, и очень высоко себя ценил.

Иван улыбался в усы, но Семён слушал внимательно. По прибытии на станцию он запросил с них больше денег, чем они отдали за дорогу в Ясную, так как он ещё «провёл им экскурсию», Иван состроил немного недовольное лицо, но Семён заплатил и сказал:

— Будьте здоровы, пожалуйста.

— И вам, и вам не хворать, — сказал мужик, достал из кармана яблоко и протянул Семёну, глядя только на него. — Хотите? Возьмите.

Яблоко было грязновато, на него сбоку налипло короткое куриное перо, но Семён взял, поблагодарил. Уже в поезде долго тёр его пальцами до блеска, не торопясь есть. Грел в руках. Это вызвало какое-то недовольство Ивана, которому яблока не предложили — само по себе предпочтение крестьянином кроткого Семёна было закономерно, но внимание самого Семёна к этому яблоку было неприятным. Тогда Иван сказал:

— Все-таки у яблока плохой контекст в мировой культуре. То запретный плод, то яблоко раздора, то яблоко, которое мачеха дала спящей царевне…

— Давай разрежем пополам? — спросил Семён, поднимая глаза на друга. — Извини, я просто задумался. Давай его разрежем? Хлеб разделим по-библейски, вкусим одной пищи. И яблоко раздора станет яблоком примирения. Неважно, кто его мне дал, важно, что я с ним делаю.

— Да я не хочу, — сказал Иван. — Ешь. Не будем превращать его в символ. Пусть яблоко останется просто яблоком.

— Это яблоко из Ясной Поляны, — сказал Семён, который легко подхватывал чужие идеи и ходил потом с ними дольше, чем сам придумавший. — Может быть, если мы его вкусим, то познаем мудрость земли, которая вырастила самого Льва Толстого?

Иван уже и не рад был, что завёл разговор о символах, но Семён смотрел на него слишком светлыми глазами, и отказаться теперь было неловко, словно пнуть собаку. Иван взял половину. Яблоко было антоновкой, мелкой, по-зимнему мёрзлой и кислой, но стоило его понюхать, как слюни потекли сами собой. Иван скорее откусил, и от яблочного холода заныли зубы. Дурацкий сорт, откуда только взялся, по имени какого Антона? Он, наверно, был с Россией всегда, кислый, маленький, холодный, злой. Иван яблока не догрыз.

Много лет спустя, когда он вдруг увидит эти яблоки в Париже, то купит целую корзинку и долго будет тереть до блеска их зелёные бока, откусит — и заплачет, и долго будет плакать, пока не придёт его вторая жена, не говорящая по-русски.

— Антоновка, антоновка, понимаешь?

Она не поймёт. Но это будет не скоро.

Семён и Иван, словно стесняясь друг друга, замолчали, стали смотреть в разные стороны.

На одной станции в вагон вошла молодая монахиня. Она села чуть наискосок от них и начала вязать крючком белую кружевную салфетку. Удивительная гармония этого лица заставила Семёна задохнуться. Нет, дело было даже не в лице, не в его красоте. Дело было в том, что эта красота воплощала что-то невероятно важное и высшее для Семёна, чего он никогда не смог бы назвать, а мог только увидеть в лице этой молодой монахини. Её строгое одеяние давало какую-то точку опоры, точку отсчёта для её же красоты, но этого всего Семён не мог понять.

Два взгляда определили судьбу отца и сына. Размазанный взгляд из-под цыганского платка обрёк отца, рассеянный взгляд молодой монахини обрёк сына.

Что-то трепыхнулось в сердце Семёна при виде монахини — трепыхнулось и тотчас, казалось, погасло, потому что она была монахиня и даже думать о монахине как о девушке было мерзко.

Много лет спустя у Ксении, у его Ксении, будет что-то такое же в лице, хотя она не будет похожа на монахиню. То смирение и высокая духовная жизнь, которая так явно проступала на лице молодой монахини, не будут свойственны Ксении, женщине совсем уже другой эпохи. Но удивительная симметрия бескровного, зимнего лица монахини — блеклость красок, как на выцветшем средневековом гобелене, — сказала Семёну: ты можешь полюбить.

Так страшно сделалось Семёну смотреть на неё, даже ещё один раз бросить на неё взгляд было бы и грешно, и горько, и грустно, и противно, потому он отвернулся, но напротив сидел друг Иван, на него смотреть тоже было неприятно: вдруг он что-то бы понял. Тогда Семён перевёл взгляд за окно. Там летела Россия. Пейзаж этот, привычный до боли, успокоил его, а когда, почти час спустя, он снова обвёл глазами вагон, оказалось, что монахини больше не было. Видимо, она вышла на одной из станций. Это было хорошо. Вряд ли он бы выдержал второй взгляд на неё.

По возвращении домой они узнали из газет, что восьмидесятидвухлетний Лев Толстой в одежде крестьянина навсегда ушёл из Ясной Поляны и отправился в путь куда-то на юг. Через несколько дней оказалось, что он заболел, и заболел опасно — и ещё через несколько дней он умер в дому начальника железнодорожной станции.

Глава 9

В середине осени тысяча девятьсот одиннадцатого года Гаврила Костин лег умирать. Болезни, которых он так упрямо и зло избегал, все-таки его нагнали. Приглашали доктора, и доктор — молодой, такой же упрямый, как Гаврила, злой на все болезни разом — назначил лечение.

Наталья поставила возле кровати болящего жостовский поднос с лекарствами. До первого снега была какая-то надежда, какая-то осенняя мутная неопределённость, что-то вязкое, словно распутица, дорожная грязь. Но первый снег выпал резко, проморозил всё до ледяных корок и не растаял. Первый снег — и не растаял!

И вот тогда-то Наталье стало ясно, что муж её с кровати больше не встанет. Она поняла это в воскресенье и некоторое время ходила с этой мыслью, с этим тайным знанием, доступным только ей, и не спешила им делиться. Прежде она ходила так с мыслями об очередной беременности. Сказано — будет осуществлено, сказано — станет реальностью.

Теперь уже она смотрела на мужа сверху вниз: с высоты своего здоровья и из тьмы своей ещё длящейся жизни. В её роду умирали поздно. Она думала, что переживёт мужа на десять, двадцать лет. У неё было ещё десять или двадцать вёсен впереди, а Гаврила — как чётко понимала она — не встретит больше ни одной.

Прежде она всегда представляла это время и думала, что будет горько плакать, будет смеяться, но теперь она почти ничего не чувствовала, захваченная страшной близостью свершающейся