Семь Семенов - Мария Воробьи

и отвезли на кладбище. Мёрзлую землю оказалось долго долбить, и, когда они с гробом приехали на кладбище, оказалось, что могила ещё не готова. Растерянное лицо Семёна плыло над зимним тихим погостом. Наталья подошла к мужикам, что долбили землю. Они искоса глядели на неё, глаза отводили: им было неловко, что вот так случилось, просто неожиданно много было покойников в последние дни. Они были незлые мужики, хоть и сочувствие их растрепалось от работы.

Наталья отвернулась. Подошёл муж сестры, понял, сказал мужикам:

— Я вам поставлю бутылку водки.

— Две, — добавила Наталья, вспомнив, что у неё и больше есть. — Вы уж постарайтесь, родненькие.

Мужики кивнули и бодро продолжили работать, один пропал было, но потом вернулся с ещё двумя.

— Дайте мне лопату, я помогу, — нервно сказал Семён, но мужики не дали, ответили, что примета плохая, чтобы сын отцу могилу рыл.

Впрочем, работали они быстро, и скоро уже гроб опустили в яму, забросали землёй со снегом пополам. По весне он начнет таять, и могила опадёт, уменьшится, словно душа её окончательно покинет. Наталья пошла к саням и вытащила оттуда две бутылки, заготовленные для поминок. Протянула одному из мужиков.

— Да мы бы и так, — сказал застенчиво копатель, но бутылки взял. — Вы уж извините. Что-то много сегодня покойников.

Наталья отвернулась, смаргивая слёзы. Когда поехали домой, она почувствовала, как мороз стягивает лицо, влажное от слёз. Никто ничего не говорил, и Наталье было хорошо оттого, что можно молчать.

Дома уселись за длинный стол. За этим же столом сидели на её с Гаврилой свадьбе. На всех крещениях и праздниках. Странно было, что это один и тот же стол, под одну из ножек которого подложена газета, чтобы не шатался. Что это одна и та же скатерть, одна и та же посуда. Наталья подняла край скатерти, свисавший со стола. Он был искусно вышит красной гладью. Это она сама вышивала, ещё будучи в девках. Часть приданого. Шила, пальцы исколола. Хотелось сделать красивее, да и покойница мать, что наблюдала за работой, недовольно поджимала губы — ровнее, ровнее! Изнанка должна выглядеть так же, как лицевая, иначе какая ты хозяйка, кто тебя замуж возьмёт.

Как всё быстро прошло.

Когда Семён встал над столом, чтобы сказать про отца, он вдруг закашлялся и не смог сказать. Его усадили. На вдову не смотрели. Вдовам можно молчать.

Встал кто-то из друзей Гаврилы. Оказывается, у него были друзья, их было много. С одними он работал, с другими пил. Он не водил их в свой тихий, тёмный дом, потому что сам не любил там бывать. Наталья тоже не любила их дом. Зачем они так жили? А как можно было жить по-другому? Можно ли вообще было жить по-другому?

Вечером разошлись. Сёстры Натальи — успевшие приехать — встали стройным рядом бесконечной силы. Выстроились в линию. Убирали со стола, мыли посуду, переговаривались, иногда даже — когда думали, что Натальи нет — проскальзывали шутки, сказанные осторожно, вполголоса. Они теперь редко собирались. Вот только на похороны.

Сёстры остались в доме. Говорили вполголоса. Жизнь каждой была давно определена, но вся та отрава, что неизбежно накапливалась в любой семье, — сейчас отступила перед сестриным горем. И они были нежны друг к другу, добрее обычного.

Наталья встала утром первая, подбросила в печку дров. Сёстры ещё спали, дышали во сне. Тёплым сестриным дыханием полнился дом. От этого дыхания бежали все призраки. Бежала скорбь, и пропадало одиночество. Наталья натаскала и вскипятила воды, хотела было заварить большую кастрюлю каши, но вспомнила, что со вчера много осталось. Она и отвыкла от таких масштабов и от того, что столько остаётся на утро.

Сёстры просыпались, умывались, одевались. Часть из них, позавтракав, уехала — те, что жили далеко. Некоторые остались. Семён тоже стал собираться.

— Мне нужно вернуться, — сказал Семён. — Я и так много пропустил… Надо к выставке готовить работы.

Наталья хотела спросить, как же завод? Но потом поняла, что нет, он не сможет. Она и раньше это понимала. Но он был сын. Наследник. Так должно было быть. Он должен был встать во главе. Почему он не такой? Она хотела зажмуриться и уговаривать его, но чудовищным, нечеловеческим усилием проглотила это чувство.

Семён сказал:

— Я приеду летом. Там мёртвый сезон.

— Да, — ответила Наталья, зажмурившись. — Приезжай.

Семён неловко поцеловал её в лоб. Он был ласковый. Послушный и ласковый, как телёнок. Странный сын. Даже дочки такими редко бывают.

— Хорошо бы ты женился, — в отчаянии сказала Наталья.

Тогда бы он был менее странным, наверно. Стал бы как все. Семён пожал плечами. Его это словно совсем не интересовало. Словно он был монах. Наталья хотела ещё что-то ему сказать, как-то его остановить, что-то придумать, чтобы он не покидал родной Твери, но ничего не придумывалось. Сын, несмотря на все неловкости и чувствительности, был мужчиной, а она стала старухой. Что бы она ни предложила — это сработало бы только на человеке её эпохи. Но не сработало бы ни на ком нового времени.

Перекрестивши в дорогу сына, долго и библейски махала ему платочком. Потом вернулась к сёстрам. Сёстры собрали на стол, для обеда. Выставили на поминки сливовую наливку, но теперь уже в застолье не было столько ужаса от соприкосновения со смертью — люди вообще быстро от такого оправляются, если в гроб кладут не его близкого.

Сёстры были нежны к Наталье, глядели бережно, безмолвно условились её радовать — как делали прежде в день свадьбы. Но, поняв осторожно, что Наталья будет не против, если они сыграют, достали лото и начали играть на баранки, выдав каждой сестре по пять баранок капиталу. И через два часа, когда наливка подходила к концу, а бараночный капитал удвоился, Наталья обнаружила, что смеётся. Она оборвала себя — она не должна была смеяться, когда её мужа вчера положили в гроб, но она и до этого не смеялась, много лет не смеялась, она была такой суровой все эти годы…

Но потом ей подлили ещё, и достали карты, и стали играть на сушки, и так сидели и пили до самого вечера, и пели жалостливые песни, которые пели ещё в девушках. Расползлись, не забыв убраться, по своим постелям.

Утром третьего дня было уже не так: и не горестно, и не весело, а просто деловито. Сёстры быстро разъехались, осталась только одна. Сели, выпили чаю, начали беседу. Наконец собралась и последняя сестра — она всегда самая медлительная. Над ней за это подшучивали, но сегодня Наталья