Семь Семенов - Мария Воробьи

Николай Александрович и Иван всё разговаривали о громких делах, о речах адвокатов.

— Кони Анатолий Федорович, конечно, на мой взгляд, самый высокий служитель своего дела. Он меня бесконечно восхищает. Он как-то выступал перед нашим курсом, произвёл на всех колоссальное впечатление.

Глаза Николая Александровича хитро блеснули.

— А какие его дела больше всего интересуют вас? У меня есть конспект его речи по одному делу, вам будет интересно посмотреть… — Николай Александрович оглянулся назад, ища кого-то глазами, и добавил: — Настенька сейчас принесёт.

— Настенька? — хрипло спросил Лев. Глаза у него вдруг стали совсем дикие. — Настенька?

— Ой, я оговорился, — сказал старый граф, нимало не смущаясь. — Любаша принесёт.

С Львом что-то происходило: лицо его исказилось, словно его ударили туда, где уже очень болело. Со Львом что-то происходило, и отец это заметил, и пожурил его, сказав:

— Ну что ты? Ну перепутал, какая тебе разница?

— Какая разница? — свистящим голосом спросил Лев. — А такая разница, отец, что была у нас Настенька, за сестрой ходила. А потом, одной мартовской ночью, родила ребёнка — и умерла, а ребёнка Захар отнёс в воспитательный дом.

Отец побелел, и губа его задрожала, затряслась, и Лев, которому, видимо, стоило немалых сил это высказать, в противовес ему страшно покраснел. Друг Карл издал какой-то булькающий звук и с лязгом отодвинул приборы, видимо, предугадав, что будет потом. А потом и правда вот что было:

— Я прошу нас извинить, господа, — сказал старый граф. — Не могли бы вы оставить нас наедине с сыном?

Первым встал Карл, с готовностью, даже с каким-то энтузиазмом. Лицо его горело каким-то неуместным предвкушением. Вторым поднялся Иван. Третьим — Семён. В той же последовательности они пошли к выходу, и сам граф их провожал. Семён замешкался в дверях. Что-то было в произошедшей сцене, что-то страшное, мучительное, какой-то разлад, который ударил и по самому Семёну.

— Он любит, любит вас, — почти не думая, зашептал он. — Я знаю. Он любит вас и через это страдает.

— Я вас больше не задерживаю, — сказал граф, побелев ещё сильнее. Семён поклонился и быстро пошёл к выходу, ах, как это было глупо, так говорить отцу, он, наверно, сочтёт теперь Семёна совсем грубым, и это правда было грубо.

Они вышли в переднюю молча, лакей снова подал им их верхние, по-весеннему лёгкие пальто, и они вышли.

— Вот так обед, — сказал Карл, стоило им оказаться на улице. Эти его слова одиноко повисли в прозрачном воздухе, полном колокольного вербного звона.

Но друзья не подхватили тему, хотя думали только о ней. Да, обед, там какая-то ужасная история, наверно, но как вкусно, я в жизни такого не ел, вот тебе и Пасха, что же теперь, до следующего Прощёного воскресенья ждать? А может, они помирятся, отец и сын, может, и хорошо, что вот так случилось, лучше поговорить, ведь Льва это мучило, и мучило долго.

Никто потом со Львом по поводу отца не разговаривал, и старый граф совсем исчез из речей сына, словно у него остались только братья-гвардейцы да младшая сестра, и никого из родителей.

Весна кончалась. Настало лето, потом пришла осень, потом зима, потом снова весна. Писала мать: она уволила старого управляющего и наняла нового. Старый, кажется, воровал: а новый обещал этого не делать. Мать вычислила его сама: сводила со скуки бумаги. Даже не считала это за достижение. Обнаружила недостачу. Пересчитала раз, другой. Просто пришла и сказала прямо в лицо:

— Здесь недостача.

Управляющий стал вилять, отговариваться, оскорбляться, но Наталья неожиданно для самой себя ничего не чувствовала. Не боялась, не стеснялась, просто сказала:

— Я вас рассчитаю. Сегодняшним днём.

Он что-то продолжал говорить, но она не слышала, словно уши ей заложило ватой. И правда, она пришла, сама, села за стол — бывший мужнин стол — и быстро рассчитала, сколько заработанной платы оставалось управляющему. Выложила деньги.

Он стоял, покачиваясь, и всё что-то говорил каким-то совсем тонким голосом, но так Наталья его тем более не слышала. Потом он забирал свои вещи. А она стояла и смотрела. Ему казалось, что она смотрит, как бы он ещё чего не украл, но она об этом не думала, она о нём забыла уже, она думала о том, что нужно сделать вот сейчас. Надо перебрать бумаги. Посмотреть, какие заказы — и к какому сроку. Надо поговорить с рабочими. Особенно со старшими смены. Рабочих всего десять. Плюс старших три. Они, наверно, знают, успеют к сроку или нет. В таком маленьком месте все всё знают. Потом посмотреть на поставки. Когда и кто привозит глину. Потом она подумала, что управляющий, наверно, взял немало денег, чтобы закупать у этих, а не у тех: все так делают.

Управляющий, выходя, тихо сплюнул себе под ноги прямо в кабинете.

Нет, ведь это всё-таки не сложнее лавки. В чём-то даже проще. Постоянный поставщик один, да и заказчиков не так много. Наталья вполне могла с этим справиться сама. Не так это и сложно оказалось. Почему она сразу не сделала этого?

«Не твоё дело, не бабье. И правда, не моё. Моё дело — другое, но я и в нём плоха».

Рабочие глядели на неё искоса. Но она была старая, вдовая, дородная, в чёрном платке, по виду им была мать. Не дерзили особо, делали вид, что слушались. Иногда, впрочем, за спиной по-своему делали. Что она предлагала — прежде встречали с молчаливым неодобрением, тихим саботажем, долго-долго привыкали. Наталья понимала, что управляющий всё-таки нужен.

Спрашивала по знакомым, по соседям, по бывшим мужниным друзьям — те, что дружили с ним трезвым. Давала объявления в газеты. Выбрала наконец, но на самотёк больше не пускала. Внимательно смотрела цифры, приходила с проверками, с мыслями. Ездила даже на выставку оборудования — ох и страху натерпелась, и ничего непонятно было, но каталог всё-таки взяла и все машины в нём обсудила с управляющим.

А завод вдруг стал приносить деньги. Деньги эти больше не сжигались в топке кутежа, и оказалось, что их даже много, больше, чем когда-либо видел Семён или сама Наталья. Мать принарядила дом, сиротку, себя, справила новые оклады, заказала резные наличники, накупила серебряных серёг и кружевных салфеток.

— Ой, уши колоть боюсь.

— Да что ты, дурочка, что ли? Серьги девке первая краса. Я тебе подарю потом, как подрастёшь. Будет твоё приданое. Смотри, как блестят. Нравятся?

— Нравятся, тетя Наташа, очень нравятся.

— А которые больше нравятся — с зернёным