Семь Семенов - Мария Воробьи

сказали? Это были какие-то совсем иные порядки, где можно было то, чего нельзя было в обычном, посконном мире, откуда вылупился и произрос Семён. Но чего-то, как ему казалось, здесь не было. Семён мог вращаться и в том мире, и в том, потому что у него не было ещё семьи, не было какого-то предпочтения, не было выбранного мира, покой которого ему надо было оберегать.

Все они — и женщины, и мужчины — что-то делали. Писали — маслом или буквами, — пели, декламировали, играли в театре, составляли манифесты, ниспровергали идеалы. Все это очень разительно отличалось от чинной, выверенной и строгой логики и поэтики Академии. Семён не ставил одно выше другого, однако чувствовал, что стены Академии дают ему покой, а круг друзей Тараса покой отнимает.

Тарас всё время влюблялся, но каждый раз неудачно, на разрыв сердца. Женщины были очень разные. Они были… свободные. Они ходили свободно, иногда не носили корсетов, а иногда даже щеголяли штанами. Брили головы — или отращивали волосы до пят. Говорили только с придыханием, никогда не поднимая вуали — или наоборот, матерились, как матросы, красили губы чёрным. Каждая выделялась так, что Семён не мог их запомнить. Но каждая разбивала сердце Тарасу:

Ах милая, ах милая, согрейте мне постель.

Вы погрязли в мещанстве, да что это за имя такое — Тарас.

«Бык» по-латински, а вы моя Европа, я вас увезу, украду.

Ну попробуйте, украдите, а ну как гюрзой обернусь, змеёй подколодной, ядовитой, укушу вас, рука отнимется, работать не сможете.

А я кисточку в зубы возьму, а укус ваш ядовитый — поцелую.

И сгинете, через меня многие погибали, и ещё большие — погибнут. Я губительница, так и знайте.

А я вас, милая, здоровой рукой прижму, да как поцелую — уста в уста, — чтобы не мне одному пропадать от вашего яда, чтобы вы от него тоже погибли, раз змея, так будьте Уроборосом.

Не хочу больше быть змеёй. Буду древнею богиней, поклоняйтесь мне, милый, делайте, что я хочу, станьте рабом моим.

Вашим рабом? Без остатка, готов.

Принесите мне жертву, жертву — такую, чтобы и боги древности содрогнулись от ужаса и зависти ко мне. Что вам всего дороже?

Вы, вы всего дороже.

— Не влюбляйся ты в эту, — смеялся Карл. — Она чахоточная по диагнозу и припадочная по натуре. Она умрёт через полгода, а ты будешь страдать. Но прежде она тебя так изведёт, что ты будешь в глубине души рад, что она умрёт, — и от этой своей злой радости будешь страдать ещё сильнее.

Тарас почему-то его не осаживал. Поддевал иногда:

— А сам-то чего?

— Да они все излишне экзальтированные, — говорил, смеясь, Карл. — Куда мне такая, что из этого получится — чеховская «Попрыгунья»? Нет, мне такая нужна, знаешь, чтобы понимала специфику. Сестра милосердия, может быть. Вместе бы работали, поехали бы в глушь, земским доктором и сестрой.

— Охота тебе в глушь, — лениво отвечал Тарас.

— Он в этом видит служение Человеку! — говорил Иван. — Мера добрых дел для малых сих, кротких сих и прочее.

Карл хмурился, но на это не отвечал. Ему казалось, что его, такого циничного, уличили в излишней доброте, а он себя добрым не считал, считал рациональным и разумным.

Впрочем, остальные мало, меньше вращались в этих кругах. Забегали изредка, веселились, а потом пропадали. Жизни их были какими-то более размеренными и точными: и Иван, и Лев, выдержав экзамены, устроились на службу, Карл ещё проходил обучение, но медицина требовала большой самоотдачи. Оставался Семён. Семён во всех сборищах был трезвый. Сидел в сторонке, пил свой чай.

Однажды, низко наклонившись к уху Тараса, Иван спросил:

— Меня всегда удивляло, зачем Семён ходит с нами пить, если сам никогда не пьёт?

Тарас заиграл усами и бровями, выражая согласие, недоумение и непонимание, но ответил Ивану Карл:

— Как ты не понимаешь? Человек — животное социальное. Человеку стая нужна! Каков бы он ни был.

Иван ответил:

— А Робинзон без стаи жил.

— Потому что Дефо был не более чем продукт своего времени! Благородный дикарь — это чушь! Не бывает так. Природе и науке такое противно.

— Не низводи нас до животных, — как-то очень болезненно сказал Лев.

Тут бы Карлу понять, что разговор не надо продолжать, но он не понял:

— А мы животные и есть. Я тут в морге на вскрытии был, ты думаешь, тела розами благоухают? Там одна девочка была, совсем ещё подросток, и…

— Не надо, — хрипло сказал Лев. — Не надо про девочек, пожалуйста.

— Ладно, — легко сказал Карл и спросил Семёна: — Почему ты не пьёшь?

— Отец пил, — буднично ответил Семён, поднося ко рту чашку чая.

— У многих пьют отцы, — сказал Иван.

— Да, — согласился Семён. — У многих.

Он сам не знал, зачем так же прилежно ходит на все назначенные сборища, как прилежно ходил на занятия в Академии. Ему казалось, что он что-то поймёт про отношения людей, если будет ходить. Там ещё были речи об искусстве — ему казалось, что он поймёт искусство, если будет ходить. Там люди иногда превращались во что-то иное, чем приходили, — и это тоже было любопытно, неприятно и притягательно одновременно.

К сборищам рабочих некогда он относился без малейшего интереса — а тут почему-то приходить хотелось. В этом желании было что-то не вполне достойное, смутное, не вполне праведное лично для него, лично для того, каким он был. Для других это было как будто нормально, но ему нельзя было заглядывать сюда, он становился от этого уязвимее. Но потом Семён говорил себе, что ему показалось. Не так уж это было и плохо. Это было бы плохо, будь он монахом или кем-то таким, но он-то не монах.

Тарас такими вопросами не задавался. Сборища и пьянки ему очень шли. Лицо его под воздействием вина слегка заострялось, и все присутствующие барышни хором нарекали его римским императором. Из этих состояний он выходил с новым сюжетом и новым вдохновением.

В один день Вера Николаевна, литераторша и поэтесса, сказала:

— Мне скучно.

Было уже далеко за полночь. Они сидели у неё на квартире — шестеро мужчин и она. Пили, разгадывали шарады, поэт читал свои стихи. Хозяйка была одета во что-то греческое, белое, хитро свёрнутое и заколотое фибулами на предплечьях: античность была в моде. Она среди них казалась музой. Хотя все знали, что она пишет стихи, она их никому не показывала и не читала. На её замечание все начали ей предлагать игры, карты, развлечения, но она ото всего отказывалась. Глаза у неё