Семь Семенов - Мария Воробьи

Они сидели в трактире, и Тарас заказал себе пива, а Семён взял чая. Они сидели неловко и, хоть рады были видеть друг друга, не знали, о чём говорить. То, свершающееся в мире, свершающееся над миром, было столь велико, что они не знали, где находится каждый из них, в каком времени, в каком пространстве, в каких надеждах и каких страхах.

Наконец Семён спросил:

— Что ты пишешь сейчас?

Тарас сказал уклончиво, хотя обычно любил рассказать о своих картинах, иногда даже чересчур подробно:

— Одну картину из русской истории.

— Какую?

— А ты что делаешь?

— Я… учу детей. Работаю в школе.

— Жалко, — сказал Тарас, — что ты не выпустился.

— Да, — сказал Семён и отвёл глаза. — Но это ничего. Мне и так неплохо живётся, на самом деле. Для учительства моего неоконченного обучения хватает. Мне так больше нравится.

Тарас посмотрел на него искоса и сказал:

— Я несколько дней назад закончил картину о чуме в Смоленске. Знаешь ли, что где-то в Средневековье по Руси прошёл страшный мор? Не знаю, что было с другими городами, знаю, что было со Смоленском. В летописи сказано, что «пять человек вышли из Смоленска и затворили за собой городские ворота». Я написал, как они выходят из города. Они должны были быть совсем разными. Подросток, старик, баба и мужик средних лет, ребёнок. Мужик же должен закрывать ворота. Я сначала сделал, что старик ворота закрывал, но это было бы неправильно, понимаешь? Если бы это делал старик, это несло бы мысль, что заканчивается прошлое, отмирает то, чему умереть положено. А ведь тут умерло то, что умирать не должно было. Поэтому старик просто теперь стоит и смотрит в небо. Он уже совсем старый и умом скорее снова ребёнок. Он в этом своём старом ребячестве прячется, хранит себя от боли. Ничего не понимает. Баба — молодуха совсем, недавно замужем. Вот она ведёт ребёнка, но это не её ребёнок — её дети все умерли, а этого она бы просто нашла на улице, услышала его плач, и нашла, и повела за собой, потому что — зачем его там оставлять? Он, наверно, сидел у трупа своей матери и всё теребил её — почему она не поднимается? А эта баба его увела, пожалела. Она его увела, но не смотрела — ей смотреть на него было слишком больно. И вот я их изобразил у ворот, как они идут, очень по-разному одетые, и смотрят в разные стороны. Всех их перемелет огонь войн… Чумы…

— Тарас… — с ожиданием, с предчувствием ужаса сказал Семён.

Тарас осёкся. Некоторое время он смотрел в кружку, на золотистое пиво, будто решаясь, потом, видимо, приняв решение не отвечать, сухо сказал:

— Ничего. Я закончил эту картину и отправлю её на выставку в Херсон. Херсонское общество любителей изящных искусств устраивает благотворительную выставку. Большая часть денег пойдёт на нужды фронта. Заплатят немного.

— Это очень хорошее дело они придумали, — искренне сказал Семён. — И ты большой молодец, что участвуешь.

— Хочешь, тоже что-нибудь напиши?

Семён задумался.

— Я бы хотел, но у вас там мастера одни будут, а я так, недоучка.

— Да брось, — поморщился Тарас. — Немногие сейчас будут работать совсем за маленькие деньги. У людей долги, семьи, дети, как прокормиться? А у меня нет семьи, у тебя тоже нет.

— Тогда я бы хотел… Где бы хороших красок достать, ты не знаешь?

Проблема была серьёзная. То, что он использовал в школе для обучения детей, — совсем не годилось для написания приличной картины. А с началом войны зарубежные поставки прервались, и привозные краски стоили очень дорого, Семён не смог бы себе этого позволить, тем более что завод сейчас простаивал, потому что рабочих не было, и Семёну нужно было посылать матери. Разве что российские? Надо будет проверить фабрику Досекина и Веселова, какие у них сейчас цены…

— Я тебе отдам палитру, — неожиданно сказал Тарас. — Хорошую, итальянскую. Как закончу. Она мне больше не понадобится. Меня призвали, я скоро ухожу на фронт.

Семён молчал, не зная, что сказать.

— Молчишь? Вот и не говори ничего. Я столько по этому поводу выслушал, что больше не хочу. Надоело. То оплакивают, то рукоплещут. И то и другое — глупо. Лучше молчи.

Тарас вдруг страшно разозлился, его почти затрясло, но что ему сказать, Семён не знал и не осмелился бы говорить теперь, когда Тарас ему прямо запретил. Можно было взять его за руку, потрепать по плечу — да, это было бы хорошо, раз он запретил говорить, — но Тарас, казалось, выпустил все иголки, и Семён не стал трогать. Спросил только:

— А я вот подумал, какую картину могу написать. Я думаю, напишу, как он с войны вернётся живым. Когда-нибудь она же закончится. И он вернётся. Накроют стол, поставят много кушаний: пирожки, вареники, пасху творожную, кулебяки — всё простое, сытное. Это будет счастливый день. Его встретят все, кто его любит.

— Не все, — сказал Тарас, внимательно слушавший друга, — кому-то уже не встретить. Но ты не сможешь написать такую картину. Ты сам, сам не поверишь в то, что он вернётся. Ты разуверишься. Никто твоей картине не поверит. Плоско будет. Не в эту войну такие картины писать.

— Войны случались всегда, — сказал Семён и почувствовал, что кто-то маленький, белый, как ребёнок, тихо плачет внутри его головы о том, что войны случались всегда и всегда будут. Ему не хотелось бы, чтобы так было. Ему хотелось, чтобы так не было.

— Такой ещё не было, — сказал Тарас, и глаза у него снова сделались дикие. — Такой войны ещё не было. И больше потом не будет. Это будет самая страшная война. Ни Мамай, ни Наполеон даже такими страшными не были. Это будет самая тяжёлая. Здесь весь мир воюет. Ты подумай, весь мир. Не будет выхода или спасения.

Они снова замолчали, потом Тарас сказал:

— Ладно. Мне пора идти. Как Иван отправился, я перебрался к дядьке, он живёт в меблированных комнатах. Чтобы самому аренду не платить. Дом пять, спросить врача Ивана Лукьяненко. Приходи ко мне… завтра приходи.

— Хорошо, — сказал Семён. — Я приду, конечно.

— Или нет, — сказал вдруг Тарас. — Завтра мне будет не до тебя. Приходи через три дня. Я в среду отбываю, так ты во вторник приходи.

— Хорошо, — повторил Семён.

Через некоторое время они вышли из трактира. Стояли молча. Мимо них проезжали конки, звенели трамваи, проходили газетчики, разносчики, барышни, мужики, мещане, важные господа и румяные бабы.