Семь Семенов - Мария Воробьи

Семён остановился, немного не доходя до калитки. Видеть это всё было почему-то очень больно, хотя ничего плохого не случилось, ни с домом, ни с матерью. Из дома вышла невысокая полная женщина, легко пробежала по дорожке, прямо к яблоням, посаженным около дома, подпрыгнула, проворно подтянулась, повисла на ветке и сорвала красное раннее яблоко.

Семён увидел теперь, что это не женщина, а девушка, девочка даже, подросток. Просто одетая в старый мужской зипун, что был ей велик. Вот и казалась старше. Глаза у неё были чёрные, волосы тоже чёрные. Всё это выделялось на белом лице.

Семён подошёл ближе. Девочка сумела вывести его из болезненного состояния ностальгии и тоски. «Откуда она? Да ведь мать писала, что взяла сиротку, точно, как я мог забыть? Хватало ли им двоим тех денег, что я высылал?» Девочка замерла, насторожённо глядя на него. Такое время. В его детстве девочки не боялись проходящих мимо, если стояли у себя за забором. Или так ему казалось.

— Здравствуй, — сказал он. — Я Семён Гаврилович. Я писал матери, что приеду на днях. А ты?..

— Я Аннушка, — сказала девочка и опустила глаза.

Они вместе вошли в дом, мать целовала его в лоб, для чего ему пришлось сильно наклониться. Мать жила с девочкой Аннушкой, коровой Машкой и пуховой серой кошкой Дусей. Дом после смерти отца стал совсем женский. Везде были вязаные салфеточки, кружавчики, казалось бы — там, за пределами сада, за калиткой, за околицей, на задах — щедро разливалась тьма и кровь. Какие салфетки, какие кружавчики? Да как вы их не продали, да как вы их не проели? Но не продали и не проели пока.

Аннушка оказалась не совсем сироткой: она была дочерью троюродной материной сестры, тети Веры. Семья у них была большая и бедная, и Наталья пришла и забрала девочку. Представлялось это так, как будто она ходила выбирать ребёнка, как щенка, но было хуже, все знали, которую надо отдать: нелюбимую. Аннушка была нелюбимая.

У матери она немного отогрелась. Нашли котёнка, девочку, себе оставили. По весне Дуся ужасно толстела — она, в отличие от Аннушки, была любимая и балованная. К лету дважды толстела по другому поводу, и тут уж мать, кряхтя и сожалея, топила новорождённых котят в ледяной воде.

— Они и вздохнуть толком не успевают. Не знают, что такое жизнь, — говорила Наталья Аннушке. — А что делать?

Что было бы делать. Голодно было.

Один котёнок родился с открытыми глазами, причём распахнутыми по-разному: левый был открыт едва-едва, а правый таращился на мир. Мир котёнку был страшен. Рука Натальи над ним замерла. Взяла было, но потом отложила. Зрячего она не смогла, не смогла — и всё тут. Пришлось оставить. Котёнок был игривый, прыгучий, как все котята, и Аннушка так любила с ним играть, кидала ему клубки, обрезки шерсти на верёвочке. Смеялась. Мать тоже смеялась. Кошка Дуся лениво обмахивалась пушистым серым хвостом, безучастно глядела на своё детище. Котёнка — тоже девочку — отдали в итоге соседям через два дома. Уж больно мыши их донимали.

После этого случая кошка Дуся приносить котят почему-то перестала.

Семён ходил по дому в недоумении. Ему всё это было странно. Вся эта паутина шитья, которую мать наплела после смерти отца. Вся эта сонность и дремота. Женскость. Семён был здесь лишним. Ему казалось, что он слишком вырос из дома, но и дом тоже изменился, и мать изменилась — несмотря на страшное время, словно стала веселее. Говорила ему:

— Надо было ещё девочку взять, родственники думали отдать, а потом передумали. Да и война, вдруг не прокормимся?

При этом мать казалась какой-то пугающе счастливой. Если бы Семён родился дочерью, как она хотела, если бы он родился обыкновенным — то, наверно, подспудно бы соревновался с матерью и, наверно, не был бы счастлив ее счастью.

Семён ходил на работу. Там были дети с какими-то стёртыми, старыми лицами. Он говорил перед ними, а они сидели осоловело, слушали не слушая. Семён нестрого их спрашивал. Время было такое. Уж он-то мог пощадить — щадил. В другое время он бы их учил, находил бы, шевелил бы — смотрите, дети, бывший пансионер Академии у вас уроки ведёт, учитесь, дети, образование — дорога вверх. И это была правда, в которую верил Семён, но всё-таки как будто в такое разорванное, расплывшееся, распухшее, как утопленник, время — совсем нельзя было уговорить детей на уроки.

Приходили вести о том, что война закончена. Приходили вести о том, что свершилась революция. Приходили вести о том, что с запада, юга, востока идут русские полки, которые несут старую правду. Отсюда, из центра, шли во все стороны русские полки, которые несли новую правду.

Полки сталкивались, и была картечь, и кровь лилась, и стоны сыпались на землю, яблоками катились, а души воспаряли вверх, а правда… Куда в этот момент девалась правда?

Семён ничего не понимал и не хотел уже понимать. Вечерами Семён много читал. Что-то читал матери и Аннушке вслух, но больше читал для себя. Книги у родителей были старые. Те, которые он читал в отрочестве. Книги были взрослые, но именно потому, что они встретились ему в его ранней юности, казались ему едва ли не детскими, какими-то устаревшими. Сейчас так не писали. Сейчас так не думали. Сейчас из обихода ушли те самые начала, основы, понятия, о которых так много говорилось и думалось в старых книгах.

Одна книжка была новая, довоенная, десятого года. Непонятно, как она попала к родителям, они особо не читали. Наверное, кто-то принёс.

Семён со скуки добрался и до неё.

Три моря

Семь человек вышли со мной из крепостных ворот, семь Симеонов. Первый был Симеон Гордый, другой Симеон Честный, третий Симеон Бедный, четвёртый Симеон Шуба, пятый Симеон Верный, шестой Симеон Тощий, седьмой Симеон Лихой.

Всех Симеонов собрал я по Твери, чтобы шли со мной далеко, от Твери до Калязина, от Калязина до Углича, от Углича до Плёса, от Плёса до Астрахани. Я путал их между собой, но беды в этом не было, раз всех звали Симеонами.

Мы шли далеко, но не знали, что так надолго затянется наше путешествие. Перешли мы три моря. Первое море — белое, другое море — чёрное, третье море — красное.

В первом море нас захватил шторм, и мы