Семь Семенов - Мария Воробьи

сбились с пути. Во втором море нас преследовал басурманский корабль и вынудил нас уйти с нашего курса. В третьем море корабль наш дал течь, и мы доплыли до какого-то острова и ждали там, когда нас подберёт подходящее судно.

Дальше мы уже не знали, где мы, и просто пошли вперёд. Мы пришли в землю, где горит огонь неугасимый. Жили там люди, что поклонялись огню, что лица закрывали, когда к нему подходили, чтобы нечистым дыханием его не оскорбить, а трупы заволакивали на башни и позволяли птицам их расклёвывать. Смотрел в огонь Симеон Гордый, и пламя отражалось в его глазах. Легли спать мы всемером, а встали вшестером: покинул нас Симеон Гордый, стал жить с огнепоклонниками. Мы видели его и пытались говорить с ним: но лицо его изменилось, и он позабыл русскую речь, и стал навеки другим, словно был здесь рождён.

Солнечный жар в этой земле был велик, что мог человека на месте сжечь. То была земля басурманская, веры магометанской. Вечером легли мы спать всемером, а встали вшестером: Симеон Честный ушёл от нас и стал таким, как они.

Мы отправились дальше, и пришли в землю индийскую, где люди ходят нагие и босые, только фату носят на голове и на бедрах, а их женщины голову не покрывают. Там легли мы спать вшестером, а встали впятером, потому что Симеон Бедный покинул нас и стал как они, не ест больше говядину и ездит на буйволах.

Мы пошли дальше, и ночевали в лесу, и спать легли впятером, а проснулись вчетвером: ушёл от нас Симеон Шуба, ушёл к обезьяньему князю, служить в обезьяньей рати, что народ обезьяний от любой беды защищает, стоит любой обезьяне князю пожаловаться.

И шли мы дальше до пристани китайской, где фарфор делают и на вес его продают. Там уснули мы вчетвером, а наутро недосчитались Симеона Верного: ушёл он к китайцам, лить фарфор, шёлк плести.

Мы пошли дальше и попали к евреям, что чтят субботу и не едят молока с мясом одновременно. Там покинул нас Симеон Тощий — за одну ночь отросли у него длинные пейсы и глаза сделались печальны.

Остались мы с Симеоном Лихим вдвоём. Когда Пасха — не знали. Посты держали так, как все вокруг держали, и шли дальше, но хоть говорить друг с другом могли.

Пришли мы в землю эфиопскую, и все боялись спать, и прижигали себе руки тлеющим прутиком, и щипали себя, но сил не было, и мы уснули, а наутро проснулся я один, потому что Симеон Лихой стал эфиопом, и лик его сделался чёрен.

Я остался один. И пошёл вперёд, и шёл так долго, одну Пасху, вторую, и третью, и забыл, как зовут меня, и забыл слова своей речи, и спутников своих забыл. Я хотел воззвать к Господу или просто рассказать самому себе сказку, но из уст моих вырывалась только какая-то нелепица, слова, не имевшие никакого смысла:

— Анна, ангел, аркебуза, акын, акциз, араб, алтарь, авария, арест, агент, амплуа. Анафема, атака, атом, акт, антресоль, аэростат.

Других слов у меня не было, а те, что были, — не хотели больше складываться в предложения.

В слезах уснул я и видел во сне, как снова сошлись семь Симеонов, только каждый из них говорит на своём языке. И каждый из них, как был похож на другого, стал другим, и больше не договориться им. И каждый из Симеонов достал оружие: меч, кинжал, лук, плеть, топор, копьё и булаву, — и начали бороться друг с другом, и убили друг друга, и лежали, мёртвые, обнявшись, на поле брани, и мухи летали на ними.

Семён захлопнул книгу.

Семён — как и мать, как и Аннушка — вставал рано. И так же рано он ложился. Теперь сон стал ему другом, в отличие от того времени, когда война только началась. Теперь сон уносил его подальше отсюда. Было бы славно, пожалуй, проспать все времена смуты, словно Илья Муромец, так и не вставший с печи.

Но дни, хоть и облетали, как листья, надо было чем-то заполнять. Неожиданно оказалось, что часов больше, чем дел, чем книг, и это было особенно страшно.

Тогда Семён достал свой дневник. Кожаный дневник с гравировкой «Костин С. Г., 1911». Подумать только, что уже много лет прошло с того времени, как он заказал свой дневник, а тот всё ещё был пуст. Прежде Семён думал, что начнёт писать его от избытка творческой мысли, от переполненности идеями и событиями. Но оказалось, что во время избытка Семёну не нужен был дневник, а вот во время бед — пригодится.

Тогда Семён окунул перо в чернильницу и вывел: «Воспоминания об отце».

Надо было с чего-то начать. Пусть ведают потомки православных земли родной нелёгкую судьбу. Кто найдёт его дневник? Кто его сохранит? Кто его вообще откроет?

Глупая, случайная затея, нужная лишь для того, чтобы не сойти с ума. «Я и стараться не буду. Буду писать абы как. Про лягушек в кадушках. Про то, как высевают клевер. А ещё — я буду записывать, что крестьяне делают. Что и когда они сеют. Какая в этот день погода. У меня будет новая точка опоры. Мой календарь. Право, теперь, когда прежний мир кончился, чего дневник-то беречь?»

Седьмое — четырнадцатое марта. Таяние снега. Лёд весь остался на берегах рек. К летнему паводку. (Но паводка не было.)

Двадцать восьмое марта. Была гроза.

Тридцать первое марта. Сеяли клевер.

Пятое апреля. Начали пахать землю под взмёт. Мы тоже сеяли клевер.

Седьмое апреля. Благовещенье. Посадили сливы, обрезали прививки.

В один день к ним пришли люди в чёрных кожаных куртках — довольно красивые люди, а главное, уверенные в себе и своём праве. Красивые люди сказали, что завод надо отдать.

— Хорошо, — сказал Семён, — только там сейчас никого нет. Рабочие разошлись… Я думал лепить сам, но я не успевал бы лепить и учить, я в школе работаю… Да и глину нам не привозили с начала войны.

— Всё равно, — сказал человек в чёрном кожаном плаще, красивый человек, не знающий жалости. — Надо отдать. Подпишите.

Семён только спросил, где подписать, и подписал. Мать повернула голову так, чтобы правую половину лица скрыть за платком. Так делали иногда девушки на смотринах. Правый глаз она скрыла, но левый зрак смотрел огненно и зло, и злее даже смотрел на сына, чем на пришлых людей.

Четырнадцатое апреля. Посеяли морковь и брюкву. Дедова примета: если лягушки кладут яички в озёрах