Семь Семенов - Мария Воробьи

Семёну было страшно. Всем было страшно, но все крепились. Так было надо. Потом оказалось, что нужны для войск чертёжники и гравёры. Оказалось, что войско — это люди, которых надо кормить и обшивать. Оказалось, что война зависит от карт и технических чертежей.

На поезде Семён был отправлен в Могилёв. Там с фронта ему присылались топографические карты, нанесённые от руки военными геодезистами и картографами. Семён по ним вырезал линогравюры. Эти гравюры потом печатались в соседнем помещении, в типографии, множились и рассылались обратно на фронт по разным войсковым частям.

Иногда он печатал карты с фронтов. Фронт был для него линией. Линия двигалась то влево, то вправо. Прихотливо плясала туда и сюда. Радостные были дни, когда линия шла на запад, но бывали месяцы и дни, когда она нудно и последовательно шла на восток.

Но чаще он резал топографические карты, потому что движение фронта и расположения войск передавались как-то иначе, отмечались в каждом штабе выставленными по координатам флажками.

По утрам он просматривал пришедшие карты, потом садился за лист линолеума и резал, резал, вырезал. В Академии его учили травить кислотой офорты, резать гравюры по камню и металлу. Но линогравюры были быстрее и резались проще: поэтому для карт использовали их. Линолеума было много — Российская империя больше всех его производила. Раньше использовалась хромолитография, но и она теперь была бы медленнее.

«И хорошо, — думал Семён. — Кто часто травит кислотой, рано или поздно начинает болеть, надышавшись парами».

У него было порядка двадцати резцов. Иногда они тупились и ломались, приходилось одалживать и точить. Иногда он резался ими, особенно когда работы было много: как собака, зализывал ранки, не отвлекался. Старался не отвлекаться. Работал он с утра до вечера. Монотонность линий позволяла не думать, и это было очень хорошо.

Ещё три гравёра работали вместе с ним: двое были выпускниками Московского училища зодчества и ваяния, а про четвёртого было непонятно, он был очень молчаливый. Жили на квартире в десяти минутах ходьбы от работы, также все вчетвером, по двое в комнате. Комнаты были маленькие, клетушечки, но Семён радовался своей судьбе, потому что его могли послать на фронт, но не послали.

Время шло. Что-то происходило с миром, и никто не мог осознать этого. Люди не видели этого. Их маленькие — или большие — жизни были перелопачены страданиями. То, что они выстраивали всю жизнь, ради чего жертвовали, ради чего страдали, на что надеялись и чего боялись, — вдруг было сметено беспощадной неостановимой волной.

Время шло.

Семён продолжал жить. С ним ничего не случалось страшного. Дни его были заняты беготнёй, работой, хаосом человеческой жизни. А ночью он спал, не закрывая глаз до конца. Сначала спал правый его глаз. Потом спал левый его глаз. Семён стал как рыба — никогда до самого конца не спал.

Семён знал про себя, что он полуслеп, Семён знал про себя, что он, пожалуй, полоумен и полуталантлив. Он знал, что понять ему было не дано, но спать, закрывая оба глаза, он не мог. Ему хотелось уснуть — как в детстве, в крепко натопленном доме, под пощёлкивание дров в печи. Сны его были сказочные, и домовой туда его провожал. Или уснуть, как спал он при работе в типографии — спокойно, потому что попал на своё место. Тогда сны его были устроены разумно и просто, и он сам в них проходил, открывая гладкие деревянные двери. Или уснуть, как спал, когда учился в Академии, — сны его были красивыми, фантастическими, волшебными и были наполнены мифическими созданиями, вечными и древними. В каждый сон провожали его Алконост и Сирин с красивыми женскими головами.

Но он боялся, что, если уснёт сегодня, то проспит сто лет и не проснётся снова — так страшно было бы ему проснуться.

А время всё шло.

Глава 12

В тысяча девятьсот семнадцатом году государь отрёкся от престола. Безглавой стала империя. Кончилось время. Всё зашаталось.

Семён, ослепивший сам себя, как любой незрячий, до ужасной остроты развил остальные чувства. И ночью ему мерещилось, как дышит, движется, живёт, вздымает грудь огромное чудовище размером в одну шестую часть мира. Что-то старое умирало. Что-то новое рождалось. А счёт, как всегда, был замешен на крови.

Семён слушал, как это происходит, чувствовал, как это происходит, и не понимал, не мог этого понять. Никто не мог этого понять и не сможет понять до скончания мира — слишком велико, чудовищно, прекрасно и сложно было происходящее тогда. Но важно было помнить: люди, как здраво рассудил Семён, имели различные глаза.

Иногда они смотрели на одно и то же, и одним дело представлялось большим, а другим — малым. Кому-то важным, а кому-то неважным. Никакое дело или явление не имело ценности само по себе: но, проходя через глаза людские, становилось то значительным, то незначительным, то уродливым, то ужасным.

У людей были разные глаза. Глаза были серые, синие, карие, зелёные. Глаза были: очи чёрные, или налитые кровью, или вылезшие из орбит, или с расширенными зрачками, или старческие водянистые глаза, или бессмысленные и бесполезные глаза новорождённого ребёнка. Но глаза были — полдела. На глаза надевалось разное. На глаза надевались очки, пенсне, монокли. Глаза смотрели сквозь подзорные трубы и в различные линзы, глаза смотрели через стекла противогазов и закопчённые осколки стекла.

Кто-то, как Семён, не видел частично. Кто-то вообще не видел. Неудивительно, что со всем этим разнообразием люди совершенно по-разному смотрели на вещи.

Время же шло.

Их полк расформировали. Он собрал свои нехитрые вещи — как мало их было — и оказался один на вокзале. Куда ему было ехать? Москва? Лебедь белая, типография, вечная весна: там он был счастлив. Петербург? Золотой город, Академия, бесконечные квартиры приятелей: там тоже он был счастлив. То время прошло, а новое не настало, но надо было куда-то ехать, нельзя бесконечно было стоять на вокзале, даже если времени нет.

Куда едут, когда заканчиваются войны? Ему повезло взять билет до Твери.

В окно он видел поезда, которые везли людей и везли тачанки. Казалось бы, за годы войны к этому можно было привыкнуть, но он не привык: от этих поездов было всё страшнее. Видел вокзальный хаос, первобытный и злой. Видел раздачи листовок, декларации, военных костры вдоль дорог. Старался поменьше смотреть.

Тверь была тревожная. Не такая тревожная, как Петербург, а словно беспомощная, околдованная, растерянная. Какая-то жгучая, кипучая энергия, зародившаяся