Семь Семенов - Мария Воробьи

Обнялись на прощание, расцеловались. Потом Тарас развернулся и пошёл прочь. Семён некоторое время посмотрел ему вслед, а потом и сам потрусил к себе домой.

Через три дня, когда он со скрупулёзной точностью пришел к другу в гости, оказалось, что Тараса в Москве уже не было. Он уехал на фронт на следующий же день после разговора и знал заранее, что уедет. Дядя — с такими же усами, как у Тараса, но только совсем седыми — так и сказал:

— Он ни с кем прощаться не хотел. Вы уже не первый, кто позже приходит. Но он вам письмо оставил. Сейчас принесу. Подождите, пожалуйста, здесь.

Дядя вышел в другую комнату, и сквозь открытую дверь донеслись звуки граммофонной записи. Одна песня только закончилась, и началась другая. Она была печальна и мелодична, и Семён, привлечённый, притянутый тихим напевом, сделал несколько шагов к двери. Что-то в ней было очень мучительное, обречённое. Он силился различить слова, но это было непросто.

Дядя вернулся, неся в руках белый конверт и крупную жестяную коробку. Семён слегка смутился, поняв, что стоит у дверей, вытягивая шею, — словно подсматривает. Сказал:

— Песня…

— А, да, песня. — Дядя обернулся на комнату, из которой шел звук. — «Синее море широко». Сербская народная песня. Кто мог знать, что начнётся это именно с сербов? Бедные, бедные сербы. Бедные все. Эх, хорошо было бы, если бы это всё началось где-то не так близко, как вы думаете, Семён Гаврилович?

— Я не знаю, — сказал Семён. — Но теперь уже что.

— Да, вы правы, теперь уже поздно. Вот Тарасушка вам оставил коробку с красками и письмо.

— Спасибо большое, — тепло сказал Семён.

Дядя передал ему коробку и письмо, но прощаться не спешил.

— Вы заходите к нам с хозяйкой как-нибудь на чай, — сказал он. — Я по выходным совершенно свободен. Даже как-то, знаете, неприятно свободен. Жена хочет поступать на курсы сестёр милосердия, чтобы долечивать раненых, направляемых сюда… Я буду рад, если друг Тараса ко мне зайдёт. У нас нет детей, нам Тарас почти как сын. Прежде свечи ставили перед Лукой-евангелистом, раз он покровитель живописцев, теперь кому же за него свечи ставить? Святому Георгию, наверно, раз он ратник… Ужасно, ужасно. Мы этого не ожидали. Вот думали, что Тарас женится, внуки пойдут, но нет.

— Внуки? — растерянно переспросил Семён.

— Да, там была одна… — дядя запнулся, — особа. Мы думали сначала, надеялись, но… Может, и к лучшему, конечно, что так всё расстроилось.

Граммофон заиграл следующую песню, и её уже Семён узнал: это был «Чёрный ворон». Дядя заторопился:

— Простите. Мне надо переставить иглу. Жена говорит — плохая примета её петь и слушать, когда кто-то на фронте. У неё кто-то так умер в семье в Японскую войну. Утонул вместе с адмиралом Макаровым, а когда известие принесли, эта песня играла. Надо отдать кому-то пластинку, конечно. Но она с утра её сама поставила…

— Да, да, — заторопился Семён. — Спасибо большое. Я обязательно к вам потом зайду. Спасибо. До свидания.

Дядя закрыл за ним дверь, и песня про ворона оборвалась на строке «Ты скажи, она свободна».

Придя домой, Семён первым делом открыл письмо.

Тарас писал:

«Дорогой Семён.

Может быть, сейчас ты в обиде на меня, но потом, надеюсь, поймёшь мою правоту и найдёшь в своей светлой душе силы меня простить. Долгие проводы — лишние слёзы.

Не думай обо мне хуже, чем я есть, но лучше, тоже, пожалуйста, не думай.

Если я буду ещё в Петербурге, или буду комиссован, или отправлен в отпуск с фронта, напишу тебе, но скорого письма от меня не жди. Я оставляю тебе краски. Это „БЛЮММЕРЪ“, очень хорошие, я как раз их до войны купил и не использовал. Итальянская палитра у меня вся истратилась, но эти тоже хороши. Также в конверте найдёшь адрес, по которому можно послать картину в Херсон. Я им писал по твоему поводу, они будут ждать от тебя работу или несколько, если захочешь.

До свидания, мой дорогой друг Семён».

Семён открыл коробку и зажмурился. Внутри было сокровище, блеск которого резал ему глаза, как сверкающие драгоценные камни. Берлинская лазурь, кадмий — оранжевый и жёлтый, синяя прусская, киноварь, жжёная сиена, индийская жёлтая, гуммигут…

Семён перебирал их и снова жмурился, это было богатство, богатство, которым можно было бы написать что угодно, даже Богородицу! Даже во время учёбы в Академии у него не было такого богатства.

— Спасибо, — сказал он вслух, словно Тарас мог его слышать, словно Тарас сидел с ним в одной комнате. — Я возьму столько, сколько мне нужно будет, чтобы написать одну или две картины для выставки. Остальное я тебе верну, когда ты придёшь с войны.

Призрачный Тарас покачал головой. Он знал, что больше не встретится с Семёном.

Через три месяца, когда Семён, послушный своему обещанию и воле друга, зашёл к его родным, то увидел завешенные чёрным зеркала. Первым желанием его было — бежать и не слышать ничего, что могли ему сказать, но пришлось остаться и слушать, слушать этот плач и рассказ о том, как умер Тарас.

Семён не запомнил. Он помнил только, как вышел на улицу, как шёл по этой улице, и свет слепил его, и кто-то заиграл откуда-то сбоку, с угла, какой-то уличный музыкант, заиграл «Чёрного ворона» — или это только показалось Семёну? И тогда непрошеная, злая слеза выдавилась у него из правого глаза, и он смахнул её правой же рукой.

Тарасовы краски он убрал в коробку, чтобы больше не вспоминать о них — вдруг он вернётся? Вдруг он вернётся за ними?

Становилось голоднее, проще.

Семёна в своё время не призвали, потому что он был единственным сыном: такие выпадали из жеребьёвки мещан. Потом — потому, что учился в Академии, потом уже, после частичного окончания, его, учителя, уже нельзя было призвать в мирное время. У него не было никакой военной специальности.

Но то было мирное время, а сейчас военное. (Времена надевают разные платья, времена имеют разные лики и иногда идут в разные стороны, а иногда и вовсе по кругу.)

Его мобилизовали далеко не сразу. Несколько учителей гимназии уже ушли на фронт. С памятью о жизни свободного художника было покончено. Время требовало от него структуры. Время надевало шинель и вешало погоны. Время давало в руки винтовку.

Семён успел поучить детей всего год. В августе девятьсот пятнадцатого призвали и его, как «ратника ополчения второго разряда». Долго смотрели