Семь Семенов - Мария Воробьи

как другу Карлу, не сестра и не жена. Когда-нибудь я её встречу — ту, которая станет мне женой. Она не будет хуже или лучше. Кто я, чтобы судить, что хуже, что лучше? Она будет другая. Я не урод и не злодей, я не красавец и не богач, я не самый добрый и не самый храбрый человек, такие тоже бывают счастливыми, и мы с ней будем счастливы».

Семён пошёл домой. Он жил далеко, но всё шёл и шёл вперёд, не брал извозчика. Утренний город, свежий, молодой — да ведь ты совсем юнец, Петербург, в сравнении с моей красавицей Тверью — да, молодой город просыпался, потягивался, начинал собираться. Становилось светлее. Гасли фонари.

Семён шёл по городу и чувствовал, как небывалой утренней силой наливаются его мышцы. Осталось только дойти до дому, и там он зарисует этот злато-розовый, царский рассвет над чёрной Невою, это будет чудесная картина, она остановит мгновение, и она навсегда запечатлеет и это сонное небритое утро, и этот божественный свет, и этот воздух, холодный, чистый, прозрачный, как стекло, как сосулька, это чудесное июльское утро, в котором нет, кажется, никакой тьмы, и свет небесный исходит клочками сквозь облака, как множество открытых белых дорог…

В тот день началась война.

Часть 4

Учитель

Глава 11

Семён шёл по утреннему городу, а серб Гаврило Принцип и пятеро других заговорщиков проверяли бомбы и заряжали пистолеты. Следующим утром газеты пестрели сообщениями об убийстве наследника австро-венгерского престола и его супруги.

Несколько дней напряжение копилось подспудно, где-то под кожей, в глубине летели ласточки писем, нот, телеграмм, звонков. Послы с серыми лицами задавали серьёзные вопросы, делали заявления и уверения, не доверяли, но уверяли, делали вид. Каждую мышцу напрягали, каждый мускул. Договорятся, вон как стараются. Даст бог, договорятся. Молитесь о мире, на непрестанную молитву всем миром встанем — некому воевать будет — договорятся.

Не договорились.

Прости Господь.

В двадцатый день июля в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое, Царствования лето Двадцатого, Государь Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский — и прочая, и прочая, прочая — опубликовал манифест о вступлении в войну с Германией и Австро-Венгрией. Он вышел на балкон Зимнего дворца, невысокий человек, который, кажется, искренне хотел выполнять свой долг. «Как назовут меня потомки? Как примут меня предки?»

Война была объявлена. И всё-таки ещё казалось, что она пройдёт, как гроза, если не стороной, то будет… обычно. Где-то далеко-далеко, да было ли время и место, чтобы нигде ничего не горело? Хоть один день свободный, день-денёчек, так, чтобы мир был и никого не убили, не мучили — один только день, с утра до вечера? Если будет такой день, Мерило Правдивое, если будет такой день — все сразу в рай попадём, а покамест такого дня ещё не было.

И всё-таки думалось — ладно, война, утроба ненасытная, существуй где-то там, за пределами мира. Много их на нашем веку было. И Крымская, и Кавказская, и Японская, так что же, это ещё одна будет — Германская. Так думали — и хотели думать — многие.

Но другие, что поумнее, говорили — нет, такого пока не было. Это будет большая война. Мир опоясался полюсами. Над миром рассыпали безумие. Безумие проникало в головы людей по всему свету, заставляло их вставать с кроватей и идти куда-то, на ощупь, во тьме, сжимая приклады, стрелять на звук, идти на свет. Но свет был обманчивый — не заря занималась, это был свет горящих костров. Весь мир пылал.

Война опустилась на дно океанов, война поднималась в воздух. Грешный человече, что, ходил по свету? И по свету ходил, и под водой плавал, и по воздуху летал, добрые люди. Что на свете видал, грешный человече?

Лучше не спрашивайте, люди добрые.

Жизнь империи текла параллельно жизни Семёна. Иногда эти потоки сталкивались, и поток империи сметал человека: но Семён ещё пока этого не понял.

Он думал про себя, про свою жизнь: и после той ночи у Веры Николаевны жизнь его стала ему неприятна и противна. Он сказал себе: «Что же, долго я был художником. Но в Академию мне не вернуться, художник из меня средний, и эта судьба не должна быть моей».

Он устроился в гимназию учителем чистописания и рисования, диплом позволял ему это. В первые классы он входил с робостью, но потом привык: оказалось, что дети, в общем, любопытные и добрые, если находить к ним подход, а у Семёна почему-то получилось с ними ладить.

Это его хорошо отвлекало — с энтузиазмом неофита он бросился в кипучее море уроков, классов, табелей и расписаний. Его это успокаивало. Его тревожили вечера, газеты, утра, в которые приносились вести, разговоры в учительской комнате, но не дети и не уроки. Там он учил их буквам, линиям — волосяная, нажимная, а ещё учил перспективе, рефлексу, штриховке — и чувствовал себя почти счастливым. Он был частью чего-то большого, как хотел всегда, он видел плоды своих усилий, он нашёл наконец своё дело.

Он знал о том, что Ивана призвали в один из первых дней, что Лев ушёл добровольцем и что Карл тоже хотел, но его не взяли. Он говорил: это потому, что немец. Но какой из Карла немец? Ну то есть он немец, конечно, но российский подданный, никогда в Германии и не был.

С Тарасом уговорились увидеться и встретились. Тарас словно стал старше. Усы его повисли: были не яростные, не лихие белорусские, а какие-то совсем русские, печальные и тощие. Они придавали Тарасу какой-то обречённый вид. Потом Семён догадался, что Тарас просто забыл их подкрутить. Впрочем, само лицо его словно окончательно сложилось: есть такие лица, которые пика своей красоты достигают в зрелом возрасте, а не в юности, и Тарас был из таких. В юношестве его лицо было, пожалуй, даже некрасиво, кожа плотно обтягивала череп, и не очень ровные зубы выпирали вперёд. Но теперь на него наросло мясо, мышцы, жир — оно вдруг стало плотнее, и зубы перестали быть заметными.

«Хорошо бы написать его портрет, — подумал Семён. — Как я с первой встречи хотел. И хорошо, что именно тогда я не стал этого делать. Хорошо бы написать его портрет именно теперь. Это он, это настоящий он. Его в нём сейчас больше, чем было когда-либо. Он был таким блестящим и одинаковым, когда мы все были