Семь Семенов - Мария Воробьи

— Синенькие, тетушка.

— Эх ты, нет у тебя вкусу. Это же простое стекло, крашеное.

— Всё равно синенькие. Они красивые, как летняя ночка.

— Ну ладно. Я тебе к отрочеству их подарю. А ко свадьбе и зернёные подарю. Сколько до той свадьбы, лет пятнадцать ещё? Ещё купим жемчуга, потом к мастеру снесём, он побогаче сделает. И ожерелок справим в семь рядов. В праздничный день самая красивая будешь.

— Спасибо, тётушка.

— Ну, иди играй, пострелушка. Да помни — синие — считай, что твои.

Мать и Семёну стала посылать больше. Это было очень кстати. Художество ему приносило не так много денег. Он хотел надеяться, что это временно — и правда, он был ещё довольно молодой и неизвестный художник. Но многие его бывшие однокурсники (особенно те, кто Академию таки окончили) уже начинали быть слышны и видны, о них уже поговаривали. Им давали заказы, о них писали статьи, перед их картинами на выставках останавливались дородные купцы-старообрядцы, шевелили важно полными губами, иногда выкупали для своих домов, по последней моде до того русских, что почти сказочных, матрёшечных.

У Семёна дела шли не так хорошо: он по-прежнему полагался на Тараса. У него не было такого чутья, умения дружить, находить связи, улыбаться нужным людям и равнодушно обходить ненужных. Семён улыбался всем ровно. А Тарас знал. Он умел и договориться, и подольститься, и надавить, и заговаривать легко, естественно. Смеялся над Семёном: «Ну деревня ты, деревня».

— Да какая я деревня, моя Тверь — губернский город.

— Тверь-то губернская, а ты весь деревенский, допотопный какой-то. Да и деревенской хитрости в тебе нет.

— С этим спорить не могу — факт.

Но Тарас как будто не тяготился Семёном, таскал его за собой. Они редко появлялись друг без друга, но в сознании людей не были отнюдь слитными: никто и не подумал бы их называть Диоскурами. Всегда был Тарас — и его тень. Странно, но ни того ни другого это не оскорбляло.

Семёновы работы брали реже, но отцовский завод, от которого приходили прежде какие-то небольшие деньги, как-то вдруг окреп и стал приносить такую прибыль, что Семён мог себе позволить быть не очень востребованным художником. По складу своему Семён был художником провинциальным и старомодным. Ему бы рисовать уездных барышень и усатых отставных офицеров, помещиц в крахмальных чепцах с левретками на руках.

Но Семён зачем-то родился на исходе девятнадцатого века, и сейчас на пороге стоял век двадцатый. Должно было быть много кровавых предзнаменований на исходе века над Россией. Но росы не окрашивались кровью, и даже солнечное затмение, что тысячу лет назад предрекало гибель Игорю и всем его полкам, не вставало над Москвой.

Люди смотрели в двадцатый век с любопытством и без страха. Им очень нравилось жить в современности. Но Семёну не всегда нравилось то, что творилось с живописью. Семёну казалось, что живопись опасно больна, но, в отличие от его более ретроградных коллег, он не отказывался полностью принимать то новое, что явилось вдруг из пустоты и опасно накренилось над пропастью. Он чувствовал, что там что-то есть, неподвластное его уму и знаниям, что он никогда не поймёт. Что та пустота, то упрощение, что шли сейчас по миру — словно не содержали в себе никакого больше пространства, никакого больше Бога или человека, а были только пустотой. И от того они были опасны. Художники реагировали по-разному. Кто-то отрицал, говорил:

— Да это всё пустое, игра, так каждый может. Вы попробуйте-ка каждую лошадиную жилку сначала написать, чтобы потом квадратик на ножках рисовать.

Злились, не терпели, не верили. Другие, наоборот, увлекались, говорили:

— Век идёт новый, нужно рушить старое! Вперёд, локомотив упрощения — в пустоте не так страшно, как кажется.

Спорили, ругались, кипели, бурлили. Семён в сторонке стоял. Рисовал портреты и пейзажи. Первые продавались лучше, но вторые его успокаивали. Портреты у него заказывали люди побогаче, но всё-таки не совсем богатые. Для тех, кто был победнее, были фотографические снимки. Про фотографию тоже ходило много споров. Было смутное, неясное опасение, что она убьёт живопись. Зачем два года терзать мраморные головы, осоловевшие уже от студенческих взглядов, а потом ещё три года учиться красками, если аппарат делал снимок за несколько минут. Впрочем, и об этом Семён старался не думать.

Фотоателье они с друзьями посетили. Сфотографировались впятером. Трое сидели на лавке — Семён, Лев и Иван. Сзади стояли Карл и Тарас. Случайно так сели, не продумав толком, а потом всё, надо было сидеть неподвижно. С негатива сняли пять копий. У каждой копии была своя судьба.

Копия Льва сгорела вместе с его родовой усадьбой.

Карл свою фотографию изрезал ножницами во время Гражданской войны, поняв, что Лев сражается в Добровольческой армии под командованием генералов Корнилова и Врангеля.

В семье Тараса карточка хранилась долго. Говорили: «А, это тот дядька, что молодым погиб. Да который же из пяти? А этот, который справа стоит». Но потом ушли в прошлое все, кто помнил его лицо, и потомки брата Тараса знали только, что здесь где-то стоял дедушкин брат, а который из них, было непонятно. Потом забылось и это. Уже в семидесятых, когда умерла одинокая внучка брата Тараса, альбом, вместе с другими вещами, отнесли на помойку. Мусоровоз вывез его в яму, где её карточку закопали вместе с грудой другого мусора, и она там сгнила.

Иван свою карточку потерял.

А Семён её бережно хранил. Доставал, когда слышал о том или ином друге, или когда вспоминал. Думал: сколько тут живых, сколько мёртвых. О судьбах двух друзей так никогда и не узнал. «Может, я тут один живой? А может, они мне приснились? Вся жизнь моя мне приснилась».

Из всех друзей ближе ему был, конечно, Тарас. В конце концов, у них была одна профессия, больше общих интересов. Они вместе относили работы на выставки, надеясь, что их купят. Вместе ездили на пленэры. Вместе ходили по профессиональным магазинам.

Ещё Тарас таскал Семёна за собой во всякие художественные сборища, куда бы сам Семён в жизни не был бы приглашён. Там был какой-то страшный, другой, потусторонний мир: почти как тот, что Семён видел в детстве, склонив голову перед иконой.

Женщины там курили, закинув ноги прямо на стол или на колени сидящему рядом мужчине. Глаза у них были расслабленные, иногда даже совсем бесстыжие. Иногда эти женщины жили сразу с двумя, иногда жили с одним, а были беременны от другого.

Видели бы их родители Семёна. Что бы они