Семь Семенов - Мария Воробьи

— Вот вы тут художники? Сколько вас тут, раз, два, три, четыре… Григорий Иванович в хорошей гимназии учились, тоже нарисовать смогут. Так вот, я хочу, чтобы вы меня нарисовали. Сейчас. Каждый.

— Вера Николаевна, дорогая, у меня рюмка-то в руке пляшет, помилуйте, — сказал один, весело скалясь. Поднял высоко рюмку, устроил ей эпилептический припадок. Все засмеялись.

— А я всё продумала, — сказала медленно Вера Николаевна. Она сегодня была единственной женщиной в компании, и это её пьянило куда больше, чем вино, которого она тоже выпила немало.

— Я каждому из вас дам по листу бумаги и чернильницу с тушью. И переверну песочные часы. За часами будет смотреть Сергей Александрович, раз уж он упорствует в том, что он поэт и рисовать не может.

Сергей Александрович приподнял бровь, но не возразил.

— Давайте, давайте, будет весело! — Она захлопала в ладоши, назначенные в художники разобрали принесённые чернильницы, перьевые ручки и бумагу.

Вера Николаевна отошла к окну и сказала:

— Рисуйте меня всю, силуэт, одной линией, так, чтобы эта одна линия могла разбить сердце. А победителя я… поцелую. Так поцелую, что он всю жизнь будет помнить. Готовы?

Тогда она подняла руки и одним элегантным движением расстегнула фибулы. Диковинный наряд её скользнул к ногам, и она оказалась совсем голая, только алые бусы тревожно блестели на длинной шее. Сознавая эффект, она медленно вышагнула из ткани — туфли у нее тоже были красные, колдовские алые башмачки. Изогнулась изящно, словно змея, и сказала с придыханием:

— Время пошло.

Сергей Александрович встал и перевернул песочные часы, громко стукнув ими по столу. Как ни странно, именно этот звук вывел всех из неподвижности.

— Не простудитесь ли, Вера Николаевна? — громко и спокойно спросил поэт. Она сначала молчала, словно не хотела смазывать тот эффект, который оказала, но потом ответила в такт ему, так же насмешливо:

— А вы мне сами скажите, Сергей Александрович, сколько там по Реомюру?

Он скосил глаза на градусник на стене и ответил:

— Семнадцать. Не простудитесь.

Семён, в первые мгновения оторопевший, не привыкший к такой слепящей, страшной женской наготе, смирился с ней в тот момент, как стал думать, как её нарисовать. Его сознание перешло в состояние «писать натуру», и он перестал видеть в ней человека, женщину — он видел скелет, кости, мышцы, за знание которых у него стояло «отлично». Она рассчитывала на другой эффект, но для Семёна резко стала просто натурщицей, и он видел, особенным художественным взором, привыкшим к тому, чтобы человека сначала расщепить на атомы, а потом собрать заново, на холсте — он видел теперь, какие тяжёлые у неё бёдра, какая длинная, излишне вытянутая шея, какие у неё по-крестьянски тяжёлые ладони.

Вера Николаевна раскладывалась на слагаемые так же, как греческая статуя, у которой уцелели отдельно: голова без носа, торс и правая рука, сжимающая вожжи небесной колесницы. Фаэтон, дельфийский возничий, Гелиос — кто ещё дерзнёт править четвёркой небесных лошадей, что тащат солнце.

— Время вышло, — торжественно и театрально возвестил Сергей Александрович.

Тогда Вера, покачивая бёдрами, подошла к столу и забарабанила по нему пальцами, и они, послушные её велению, протянули ей рисунки. Она оглядела их бегло и равнодушно и взяла вдруг рисунок Семёна.

— Вы изобразили меня лучше всех, — также с придыханием сказала Вера Николаевна, пристально глядя на Семёна.

Его рисунок был не хуже и не лучше остальных — но их-то, распалённых её откровенным поступком, она хотела помучить, а Семён годился для этого лучше всего. Она поманила его пальцем. Ногти её, выкрашенные чем-то, были тёмно-красными, но неровными, и казалось, что руки её поражены какой-то болезнью.

Семён послушно встал, подошёл к ней. Он не понимал, зачем его позвали. Вера Николаевна, сверкая своими ужасными чёрными глазами, сделала странное. Она притянула его к себе, заставила наклониться, припасть и впилась в него своими красными страшными губами, пахнущими табаком и вином, обдала близким жаром обнаженного тела. Потом — вечность спустя — она от него оторвалась, оглядела своих кавалеров со злой усмешкой — и особенно Тараса, она задержалась на Тарасе, а ведь его рисунок-то на самом деле был лучше…

Семён стоял перед ней, покачиваясь. Ему очень, очень хотелось уйти, это всё было слишком, слишком для него.

— Извините, — почти прошептал он, надеясь бежать отсюда, от этой искусственно вызываемой грешности, от этой неловкой чрезмерности, потом повторил: — Извините, извините.

Он по широкой траектории обогнул Веру Николаевну — какая она страшная, эта ваша женская нагота, когда она в силе и в своей славе, бежать, бежать отсюда — и вышел в прихожую, долго пытался попасть непослушными руками в рукава сюртука, о, хоть бы никто не следовал за ним, но никто не следовал. Он сбежал по лестнице вниз, в парадную, вылетел во двор. Дверь была открыта. Дворник размашистыми движениями косца — никак не вытравить, а ведь только до отрочества жил в деревне — подметал двор.

Семён стыдливо пробежал мимо него, оказался на улице. В лицо ему ударил свет. Утро, уже утро, куда я потратил ночь, зачем я пошёл туда, в это заколдованное царство, в эту обитель — она ведь мнит себя Цирцеей, она и есть Цирцея, она превращает нас в свиней. Нет, глупости, это мы сами скотиной становимся, хватит оправдываться, что нас кто-то завлекает, нет, мы сами, сами, сами.

Семён шел по набережной. Над чёрной, как Верины глаза, Невой поднимался нежный рассвет. Сколько тут таких ходило? «Зачем она так сделала? Ведь я был ей неинтересен, я всегда был ей скучен, она меня ничем, никак не привечала, даже из вежливости. Наверно, она хотела подразнить меня, нет, не меня, тех, оставшихся — чтобы они за неё грызлись потом. Ничего, ничего, река всё возьмёт, река всё спрячет, смоет».

Семён остановился.

Нева текла.

Семён встал над её водами, стал смотреть. Движение воды его успокаивало. Она была спокойна. Всё было, всё будет. Посчитай, какой это рассвет над моими берегами. Посчитай, сколько их ещё будет. Вечность — слово для рек и для гор, но не для городов и людей. Мои берега были песчаные, а стали гранитные, бог знает, что ждёт их ещё. Утешься, глядя в мои воды, они черны, как смерть.

Семён жалел, что не может спуститься к воде, окунуть в неё ладони, умыться ею — чёрной, пахнущей углём и дёгтем. Он бы очнулся. Но созерцание воды тоже его лечило.

«Да, женщина, но что мне эта женщина — такая мне,