Семь Семенов - Мария Воробьи

Обнялись на пороге, и сестра запечатлела на Натальиных щеках три поверхностных, но медленных поцелуя. Наталья проводила сестру до калитки. Смотрела, как она садится в сани. Дала ей в руки тёплых пирожков. Вслед не смотрела. Как только сани тронулись, вернулась в дом. Сняла валенки вместе с галошами, обстучала их об лавку, оставила сохнуть. Вошла в дом, прошла к печи, села перед ней.

Дом был ещё тише и темнее, чем был всегда, потому что Наталья осталась одна.

«Что же мне теперь делать?»

Глава 10

Семён вернулся в Петербург, и жизнь пошла по-старому. Он думал об отце и даже пробовал по памяти написать его портрет, но получалось плохо. Почему-то близких Семён всегда плохо писал, хотя знал, что часто бывает наоборот. Близкие на его портретах получались какие-то не такие, как он о них мыслил. Его взор художника был беспощаднее взора сына. Портрет отца получился слишком точным — портретом злого, распущенного, жестокого человека. Того отца, в которого Семён не хотел верить и которого не хотел видеть.

Семён заказал себе дневник. Красивый, кожаный, дорогой дневник, на котором было выбито «Костин, 1911». Он хотел сесть за него, и теперь у него было чем начать: начать можно было воспоминаниями об отце. Дневники вели все, это было полезно, душеспасительно, сохраняло для вечности мысли. Но, глядя на твердый кожаный переплёт, он всё никак не мог решиться написать что-то на белых, косо разлинованных страницах. «Ничего, потом, потом напишу, время есть».

Спасительная рутина дней вытравливала из Семёна не столько воспоминание о болезни, смерти и похоронах отца, сколько само это ощущение. Событие он помнил, но больше его не чувствовал.

Однажды Лев сказал друзьям:

— Я на пасхальный обед вас приглашаю к себе домой, господа. Будем разговляться! Графский переулок, собственный дом Марковых.

— Я не смогу, — ответил Тарас. — Я с дядькой и тёткой обедаю. Они обидятся, если я не приду.

— У вас, поди, весь бомонд соберётся, — медленно сказал Карл, буравя Льва взглядом.

— Нет, — безоблачно пояснил Лев. — Братья в поездке во Франции, сестра в Нижнем у тётки в имении гостит, мы решили ничего такого не устраивать. Будем только отец и я. Я бы хотел пригласить друзей, и отец, конечно, не против.

Семён переглянулся с Карлом, а потом посмотрел на Ивана.

— Вы окажете нам большую честь, — церемонно сказал Лев, а потом озорно добавил: — Я правда очень хочу, чтобы вы пришли, буду очень рад. Это не будет слишком формально, наоборот, обед в тесном круге.

Друзья согласились.

Самый центр Петербурга, переулок, полный доходными домами. Странное место, чтобы поселиться, обычно люди, близкие к семье Льва, выбирали более престижные районы. В тени доходных домов небольшое имение Льва с ажурными воротами и палисадником, в котором уже вовсю расцвела верба, казалось крошечным и сказочным.

Семён, Иван и Карл прошли к дому. Их встретил швейцар. Принял верхнюю одежду, велел подождать в гостиной. Семён и Иван к празднику надели лучшие рубахи и сюртуки, а Карл явился в обычном. Семён был взбодрён вчерашним походом в церковь, радостным, нарядным праздником, золотым воскресным солнцем после многих месяцев холода и мути.

Лев к ним вышел, они похристосовались, поздравили друг друга с праздником и последовали к столу. Друзья расселись, и тут явился старый граф, отец Льва, со старомодными широкими седыми бакенбардами, осанистый и спокойный. Они снова встали, поздоровались с ним, Лев их представил.

— Карл Маттеус Эйхман. Иван Поликарпович Орлов. Семён Гаврилович Костин. Мой отец — граф Николай Александрович Марков.

Странно было слышать полное перечисление их имён. Они снова поздравили друг друга с праздником, снова уселись за стол. Граф Николай Александрович завёл беседу, а лакей начал разливать суп, с которого обычно и начинались такие обеды.

Семён никогда прежде не бывал в таком доме и на таком приёме, чувствовал себя неловко, видя, как для Льва и его отца это естественно и обыкновенно. Но отец Льва спросил его:

— Что же вы думаете о постимпрессионизме, Семён Гаврилович?

Семён, подумав, сказал:

— Наверно, это было естественно — его наступление. Как после лета наступает осень.

— Я люблю современное искусство, — ответил граф. — У нас вся семья любит, правда, Лев?

Лев кивнул, не глядя на отца. Он был сегодня мрачнее обычного, несмотря на светлый праздник Пасхи, который он очень чтил. Семён подумал — уж не потому ли Лев пригласил их на обед, что не хотел один праздновать с отцом. Граф продолжал:

— Они вдохновляются народной традицией, таково мое мнение. Лубком, всем этим цветастым, что до сих пор живёт в народе. В этом смысле я не могу не одобрить их выбор. Нам давно пора развернуться к народу.

— Да, вы правы, конечно, — вежливо сказал Семён. Он не мог представить себе иного ответа.

— Что вы понимаете под «развернуться к народу»? — спросил Карл. Он спросил спокойно, ровно, смирно даже, но Семён и Иван, знавшие его, напряглись. У Карла переход от мнимого спокойствия к гневному острословию проходил быстро, за несколько минут.

— Нам нужны реформы, — твердо сказал Николай Александрович. — Какие-то шаги были сделаны, но этого мало. Надо протянуть народу руку и объединиться с ним.

— Так шаги были сделаны после событий пятого года. До этого у нас не было ни Думы, ни свобод. Сколько ещё идти эволюционным путём?

А Лев откинулся на спинку стула. Обычно он болезненно реагировал на пламенные речи Карла. Но сегодня, казалось, его это не трогало. Казалось, что он даже чего-то такого хотел.

— Столько, сколько этого потребуется.

— Но ведь не реформы дали нам Думу и свободы. Революция дала. Мир на пороге великих потрясений, и мы можем не успеть. Мир рванул вперёд, как бешеная собака — от воды.

— Вы хотите ввергнуть Россию в пучину варварства? Что вы предлагаете?

Карл осёкся. Он скосил один глаз на Льва и сказал спокойнее:

— Я предлагаю радикальные и срочные реформы.

— Я думаю, — дипломатично и примиряюще сказал Иван, — в Думе это понимают. Государь император это понимает. Я думаю, они делают всё, что нужно, чтобы предотвратить самые ужасные сценарии, которые мы все тут — после пятого года — готовы мысленно нарисовать.

Карл промолчал. Николай Александрович сделал паузу, а потом заговорил с Иваном. В его лице он нашёл наконец достойного собеседника. Время шло, закуски сменились горячим, и Семён перестал волноваться. От обилия яств он впал в какое-то сонное состояние: как в детстве, после рождественского пира, ложился спать на тёплую, протопленную печь, и было