Семь Семенов - Мария Воробьи

В воскресенье это поняла Наталья, к среде это понял и сам Гаврила. К четвергу это стало известно и вызванному из города Семёну. Все они молчали. Это было тайной каждого.

Но по мере того, как Гавриле становилось хуже, он делался злее. Хотел сказать:

— Я умираю, не вы, а я! Вот вы сочувствуете мне, но можете забыть обо мне — даже теперь! А уж когда я умру, когда меня — меня! — не кого-то там, а меня, меня, — похоронят, — вы забудете обо мне. Меня не станет, совсем не станет. Я стольких хоронил сам, меня этим лицемерием не проведёшь. Я-то знаю, что вы хоть и плачете по углам, хоть и тревожитесь, но всё равно хотите есть, и сны вам снятся, и пройтись по свежему снегу вам приятно. Я умираю, но вы живёте. Прежде я жил, когда умирали другие, а теперь мой черёд. Я жил, как бессмертный, я не верил, что до этого дойдёт. Почему нельзя развернуть жизнь назад? Почему она такая короткая? Что это за бред — кто так придумал? Говорят, что надо быть покорным и умирать с достоинством. Но это тоже глупо — зачем достоинство, когда тебя вот сейчас окончательно не станет.

Но был слишком слаб для таких речей. Почему-то долго говорить у него не получалось. Он, бывало, переворачивал чашку, которую ему подносили руки Натальи или Семёна. Он, бывало, отталкивал ложку. Но они не понимали его намеренности и злости. Меняли бельё, заново подавали лекарство. На лицах их застыло смирение и приятие. Гаврила скрипел зубами, не мог этого видеть.

Наталья достала и перебрала стопку одежды. Достала своё чёрное платье — в последний раз она надевала его на похороны свекрови. Платье доставать было страшно, как хоронить живого, но потом — знала Наталья — времени не будет. И сил не будет. Требовалось проверить. Она проверила: встала перед зеркалом, слегка наклонила его так, чтобы голова не отражалась. Безголовую себя во вдовьем наряде увидеть в зеркале было легче, чем с головой. Это она уже знала, похоронив отца, мать и двух братьев. Наряд был немного мал. Некрасиво облегал её уже поплывшую фигуру. Хорошо, что там был запас ткани, можно его раскроить по двум швам, выпустить и зашить снова, и тогда оно было бы как раз.

Наталья начала это делать, но делала втихаря от Гаврилы и Семёна. Она думала, просить ли сына померить чёрный траурный костюм, но не стала. Он бы не понял. Он бы оскорбился, может быть? Он мог посчитать, что мать ждёт, или ещё чего-то лишнего мог подумать своим лихорадочным умом. Тогда Наталья просто взяла его траурные вещи и приложила к обычным вещам: оказалось, что у него фигура не очень изменилась.

«И хорошо, — подумала Наталья. — Тяжело все-таки шить траурное, когда кто-то очень болен».

Она почти закончила работу, осталось пришить пару пуговиц, как Гавриле стало ещё хуже. Жена и сын почти не отлучались от него. Наталья все думала об этих пуговицах. Надо бы пойти и приметать их. Это было короткое дело, на пять минут. И всё-таки она почему-то боялась пойти и его сделать. Боялась приметать пуговицы.

Но ухудшение сменилось улучшением, и одним утром Гавриле полегчало, и он смог говорить. Он сказал:

— Вот он сидит. В кресле. Ждёт меня. Прогоните его.

— Кто? Кто? — заволновались жена и сын.

— Рогатый, — сказал Гаврила, и это было последнее, что он сказал.

Он стал метаться по кровати, выл и плакал. Это было почти невыносимо, и Семён пошёл за доктором. Доктора не было, он был у больного. Сказали, что он зайдёт позже, и он зашёл. Спросил слегка раздражённо:

— Я вам говорил, что ничего уже не поделать. Мне очень жаль, но медицина тут бессильна. Мне правда очень жаль. Когда-нибудь, рано или поздно, мы научимся лечить и это. Но не сегодня.

Наталья переглянулась с Семёном, сказала тихо:

— Уж больно мучается…

— Я уколю ему обезболивающее, — сказал доктор, у которого за строгой речью проглядывали несчастные глаза.

Наталья поняла, что он злится и сильно злится, но не на них, а на эту болезнь и на это своё бессилие перед ней. И что укол он сделает только для них, чтобы они не боялись смерти, чтобы Гаврила уходил спокойно. Что молодому доктору их — жалко. И тут Наталья в первый раз заплакала. Жалость чужого человека словно открыла шкатулку её горя. И потом уже часто плакала. За шкафом, перегородившим избу надвое, в своём закутке — так, чтобы муж не видел, так, чтобы сын не видел тоже.

Но Гаврила метался, дрожал, его било и колотило, и доктор сказал:

— Держите.

И приходилось держать, и даже вдвоём они еле удержали его неподвижно, чтобы доктор попал в вену стеклянным шприцом.

«Он был такой сильный, мой Гаврила, а теперь я могу его удержать — я и наш сын».

Доктор убрал шприц в то отделение саквояжа, где хранилось грязное. Сказал:

— Ему станет немного легче. Если вам понадобится ещё лекарство — приходите в приёмное. Я или Виктор Михайлович придём и поставим укол.

«Но вам не понадобится», — вот что он хотел сказать, но не сказал.

И Наталья, и Семён это поняли. Проводив врача, они стали ждать. Гаврила и правда перестал метаться. Вдохи его становились всё тяжелее, и он был в каком-то состоянии полусна. Так они поняли, что пора звать священника, и Семён за ним побежал. Раньше казалось, что времени ещё много, а тут оказалось, что его совсем мало. Семён очень боялся не успеть. Не успеть было страшно. Из-за его, Семёна, промедления отец мог умереть без покаяния. Но только сын добежал до церкви — а они были прихожанами церкви Бориса и Глеба, — оказалось, что священников не было: один был болен сам, другой посещал болящего. Семёну пономарь говорил остаться, хватал за рукав, обещал, что отец Сергий скоро вернётся. Пытался успокоить, утешить, но Семён ужом вывернулся из его рук, почти выбежал из церкви, перекрестившись на бегу, и ринулся бежать дальше — в собор.

Собор для Семёна был один. Белая-Троица-что-в-Затьмачье. Страшное имя. И свет, и тьма. Белый свет там, где уже и тьма-то кончается. Свети-свети, мой огонёк. По тому, как он вбежал в этот храм, как в ледяную крещенскую воду прыгнул, все всё поняли. Успокоили как могли, поднесли воды. С ним пошёл молодой священник, моложе даже Семёна. Красивый, будто девушка. Сказал Семёну:

— Первый раз соборую умирающего в одиночку.