Семь Семенов - Мария Воробьи

Натурные классы Семёна подходили к концу. По их окончании он получил справку, но промежуточная комиссия не сочла его достаточным для пансиона на старших курсах. Его работы и правда немного недотягивали, а денежное пособие распределялось между лучшими.

— Вы можете продолжить как вольнослушатель, за плату в пятьдесят рублей в год, — утешающе сказал председатель комиссии. — Или попробовать ещё поучиться и прийти на экзамен через год или два. Так многие делают. У вас хорошее чувство цвета, но навык сформировался не в том объёме, который нужен. Вам нужно просто ещё время, чтобы его отточить, но держать вас третий год в натурном классе мы не можем по Уставу.

Семён стоял, оглушённый этой новостью, и знал, чувствовал, что надо что-то сказать, спросить — потом шанса не будет, но не знал, что спросить.

Потом он вышел. Вокруг были однокурсники — оживлённые, все какие-то взвинченные: то счастливые, то, наоборот, угрюмые. Очень разные.

Какие разные у них будут судьбы.

«А моя, кажется, только что сделала какой-то виток».

Глава 8

Семён думал сперва, что вернётся в Академию на следующий год. Он много писал. Знакомства, которые он приобрёл, поддерживали его на плаву: иногда он помогал в росписях зданий, иногда оформлял книжные развороты, делал гравюры. Но заказы были очень нерегулярными, денег приносили мало. Тогда он стал брать учеников: ходил по домам и учил детей композиции и маслу, акварели. Лучше всего платили в богатых домах, но туда нужно было ещё попасть, а Семён никого не знал. Учил в итоге средних, приходилось много ходить по городу.

Когда пришло время заново подаваться в Академию, на последний класс, он не пошёл. Ему показалось, что год — это мало. Да и как-то очень быстро он прошёл. Он дал себе ещё год, но по истечении этих лет оказалось, что навык он не улучшил, а где-то даже и подрастерял.

Иван и Тарас выпустились. Тарас, на всеобщее удивление, не завоевал золотой медали: несмотря на весь свой талант, выпускная его работа оказалась слабее ожидаемого. Он был очень влюблён в какую-то девушку, так, что забывал о работе: но они в итоге разошлись, и, видимо, это его отвлекало. Как Тарас выпустился, Семёну стало легче: друг рекомендовал его для работы, когда не успевал сам. Или, может быть, просто из жалости.

Так жили они, продолжая дружить, а время шло.

Однажды прослышали, что можно попасть ко Льву Толстому. Что он принимает, без протекции, без знакомства, просто так. Долго думали, подбирали дату. Лев сначала горел желанием, а потом передумал: ему показалось, что лучше не надо встречаться вживую с этим человеком, а только беречь знания о нём. Чего-то смутно боялся. Думал до последнего.

Тарас и Карл в итоге не смогли.

В ноябре тысяча девятьсот десятого года в Ясную Поляну отправились Иван и Семён. Они прибыли ночным поездом в вагоне второго класса. Прежде Семён ездил в вагоне третьего, но, стоило ему заикнуться об этом, выражение лица Ивана стало слегка кислым.

— Там можно подхватить вшей.

И правда, можно было. В третьем классе ездили крестьяне, самые бедные и грязные. Но Семёну везло, он прежде не подхватывал.

Взяли билет второго класса. Семён долго на него смотрел. Прежде он не мог себе его позволить. А теперь — оказывается, мог. Жизнь его изменилась. Он почти уже стал художник. Ему очень повезло. Другим — тем, кто ехал в третьем классе, — так не везло. Это его немного мучило. Ему казалось, что повезло ему незаслуженно, а как-то уж совсем случайно, и стыдно было перед теми, кто работал куда больше, чем Семён, каторжно, в поте лица, но имел в итоге куда меньше, чем он. Это была какая-то несправедливость мира, самого его устройства.

На станции толпилось много людей. Проводник отсчитал пять человек и сказал остальным:

— Мест только пять.

Иван и Семён оказались в числе первых пяти. Они вошли в вагон и стали искать места: и им повезло, они нашли две верхние полки напротив друг друга. Какое-то время они ехали молча. Семён читал.

«Какая громадина этот Лев, — подумал он. — Я даже наполовину его понять не могу. Как от княжны Марьи дойти до статей о том, что христианская вера зашла не туда? Нет, он невероятен, я не смогу его понять, не надо даже пытаться. Но завтра… Вдруг завтра я его увижу? Говорят, он очень добр и всех принимает. А даже если не примет — я смогу побродить по Ясной Поляне, по тем местам, где он это всё обдумывал, писал».

Семён повернул голову направо. Друг Иван спал, положив голову на сложенную в локте руку — и Семён удивился, как он может спать в такую минуту.

«А Достоевский умер, когда я был ещё в утробе матери. С ним я не встречался. А Толстой ещё жив. Я слышал, как говорили, кажется, это был Тарас, что Толстой очень важен. Что он очень нужен. Что одна его жизнь питает Россию, и пока он жив, с ней ничего плохого не произойдёт. Такого, окончательно плохого. Наверно, это правда. Но что будет, если он умрет? А может, он не умрет. Просто будет всё белеть, и стареть, и проживёт ещё сотни лет. Нет, это обман. Смертно всё. Смертны цари. Смертны империи. Смертно само время».

В смутной тревоге Семён снова глянул на друга — тот спал. Но спал не только Иван. Семён, слегка свесившись с верхней полки, наблюдал, что спали многие — приказчики, учителя, дамы. Все спали, конечно, одетыми, не снимая шапок и шляпок: раздеваться было неприлично. Некоторые брали с собой маленькие подушечки и спали на них, но большинство обходилось своими локтями.

Некоторые сидели, глядя в окно, на пролетающий мимо осенний сумрак. Первые дни ноября — самое тёмное время в России. Потом, когда выпадает снег, всё становится лучше: тьма перестаёт быть непроглядной, мир сияет отражённым от снега светом. Но сейчас было темно.

Семён думал, что ни за что не будет спать — и провалился в сон.

Вышли на станции Козлова Засека в какую-то несусветную рань, сонные, потягивающиеся, помятые, в несвежей одежде. Очень хотелось сменить бельё — и позавтракать. Паровоз стоял на перроне смирно, как чёрный конь с лоснящимися боками. На станции, несмотря на раннее утро, бурлила суета. Смотрело сумрачными окнами