Семь Семенов - Мария Воробьи

Семён окунулся в круговорот студенческой жизни. Он никогда не думал, что бывает так. Но просмотры, этюды, графика и масло так захватили его, что на месте старого Семёна возник какой-то другой Семён. Этот Семён выглядел почти так же, как первый, только манжеты рубашки у него были запачканы, и это ему ужасно нравилось. Он даже завёл привычку стирать рукава небрежно, чтобы пятна оставались. Пятна говорили — ты уже почти художник. Пока что его работы не могли так сказать. Его учителя не могли так сказать. Да и сам он бы не осмелился так сказать. Но пятна могли — и говорили. Кричали бесстыдно, нагло:

— Художник, погляди, народ честной, художник!

В Академии были высокие потолки, много воздуха и света. Топили углём. Осенью и весной было славно, но зимой холодно — высокие залы иногда плохо отапливались. Зимой пятна от краски переползли с рубахи на сюртук, потом на пальто, потом на зипун. Так и сидели — в зимнем.

Натурщиков ставили ближе к печам, и все равно часто приходилось прерываться. Натурщики кутались в одеяла, стояли прямо у открытой печи, грелись. Потом становились снова в позу. Классические сюжеты почему-то все происходили на Ближнем Востоке, все библейские и исторические рассказы — египетские, греческие. Натурщики в Академии на первый год работы осваивали умение делать вид, что изнемогают от жары там, где им было в целом холодновато.

Профессора делали постановки. Доставали гипсовые головы, черепа — взрослые и даже один детский. Цветы из оранжерей: розы, фиалки, гортензии. Простые цветы тоже: лютики, васильки, ромашки. Оранжерейные цветы больше писались зимой, а полевые — весной, летом, осенью. Фрукты: яблоки (первый друг художника), груши, виноград. Однажды молодой профессор соорудил сложную постановку, которую Семёнов класс не успел сделать вовремя. Пришлось оставлять на второй урок, на третий. Виноград начал гнить. Молодому преподавателю долго за это выговаривал старый преподаватель, виноград заменили, но картины у всех получились совсем разные: у кого-то фрукты были по-караваджиевски гнилые, у кого-то скрипяще-свежие. Писали ткани: ситец, гипюр, атлас, батист, байку. Каждая ткань по-разному отражала свет и по-разному ломалась. Ткани особенно ценили старые преподаватели. А как вы думали? Ткани кормят живописца. Живописец должен уметь написать шинель Наполеона, эполеты Кутузова, античные воздушные тоги, лиловый шёлк на барышне, модный в этом сезоне. Особенно важен, конечно, шёлк. Барышни придирчивы к костюмам и шляпкам, а именно барышни и дамы будут кормить вас, чтобы в другое время вы могли рисовать для души.

Да, все мы знаем тех, кто рисует для души — и продаётся. Но таких гениев мало. На весь ваш курс будет один или два, которые потом войдут в историю. Остальные будут известны в узких кругах.

«Не огорчайтесь, что вы бульон, питательная среда для гениев. Что вы тут ремесленники искусства. Это, знаете, тоже очень почётно».

Всего этого преподаватели не говорили, конечно, слушателям, но слушатели рано или поздно понимали это, и знание это кого-то ранило больно, а кто-то быстро с ним смирялся. Когда Семён это понял, ему даже стало легче. Ему казалось, что судьба случайно забросила его слишком высоко. Ему было неудобно на этой высоте, словно он занимал чьё-то место, кого-то действительно важного и талантливого. Но как только выяснилось неравенство, различие студентов — ему стало вольнее дышать.

Они были разными. И это было видно: преподавателям — сразу, самим ученикам — после первого семестра, после первых просмотров. Самые талантливые были видны. Казалось, что им не надо так страдать, но потом выяснялось, что быть художником — талант, конечно, но ещё и усидчивость.

Семён думал, как забавно смотрится их класс для преподавателей. Вот Клим — он явно талантливее всех, однако именно потому, что хорошо сознаёт свой талант, — не так уж усидчив. Вот Максим — этот, напротив, очень усидчив, поэтому у него технически всё хорошо, и даже лучше всех. Но искры Божьей нет, а без неё не получается как надо: слишком рассудочно выходит, слишком выверенно, и вроде бы темы не скучные, а всё равно как-то скучно. И такое, наверно, не преодолеть, но крепким ремесленником он будет, и преподавателям его даже не за что ругать — и рисунок, и композиция, и цвета на высоте, а что до Божьей искры — то кто её вживую видел? А вот Алексей — у этого всё среднее, однако, и чутьё есть, и упорство, даст Бог, из этого что получится.

На его работах преподаватели задерживались редко. Что-то такое было в его работах, слишком ученическое, слегка старомодное, что-то такое простое, сентиментальное. Было понятно, причём каким-то удивительным образом понятно сразу, что он не раздвинет границы искусства, но и бунтовать тоже, пожалуй, не будет. Учителя это понимали, но говорили только:

— Несмело… Неуверенно как-то.

Ставили средние оценки. Проходили мимо.

Натурщиков им сначала давали пожилых. Это было странно Семёну, но потом оказалось, что на старческих лицах виднее кости черепа, проще рисовать свет, объём, рефлексы. Что за старческое лицо проще зацепиться карандашом, чем за молодое и гладкое. Когда они рисовали друг друга — было сложнее. Семёну долго не давался академический рисунок. Штриховка шла вкривь и вкось, неровно, расползалась по листу, не хотела становиться одним целым.

Преподаватель подошёл, долго смотрел на то, что Семён пытался сделать. Потом сказал:

— Позвольте я вам покажу?

Семён протянул карандаш. Преподаватель — подслеповатый, в очках, старенький — начал штриховать, и оказалось, что у него очень твёрдая рука и сильный нажим.

— Смотрите, вся штриховка одной области должна быть как будто одной линией. Видите, как она льётся?

И правда, линия становилась областью, тенью, тьмой, опорой — и никуда не расползалась. Семён восхищённо поднял взгляд на учителя, а тот сказал, чувствуя, что надо что-то сказать:

— Так рисовал Микеланджело, ну а я — его ученик.

И как-то так это прозвучало у него, одновременно величественно и скромно, что Семён разом полюбил и учителя, и Микеланджело. В конце концов, если его учитель — ученик Микеланджело, то это делает его, Семёна Гавриловича Костина, тверского мещанина, типографского рабочего, — учеником-внуком итальянского мастера.

Занятия в классах шли с октября по апрель. Летом студенты занимались сами. Не заниматься было нельзя, невозможно: сразу откат назад, сразу грозящее отчисление. Летом занимались даже более рьяно — к следующей осени надо было прийти подготовленными.

Летом ездили на пленэры. Чаще всего они выбирались под Выборг, жили на