Семь Семенов - Мария Воробьи

даче какого-нибудь художника. Писали рассветы, писали закаты. Выборгская природа была ломкая, северная, холодная, очень красивая, но сложная для письма. Иногда ездили на Псковщину. В Псковщине не было уже балтийских изломов, а была какая-то строгая суровость. Её писать было проще. Иногда, когда Семён ездил навестить родителей, рисовал тверские леса. Они давались хуже всего: вставали сложным, прихотливым, разноцветным буреломом, чащей, из которой смотрят глаза чудовищ. Смотри, Баба-яга да леший утащат.

Куда меня, лося такого, тащить.

Потом, однажды, когда он гостил у своего друга в Витебске, ездили на озёра, писать их было особенно трудно. Вода и небо — и как это писать? Как на это опереться, как одно сделать отличным от другого? Два простора, две бесконечности, тонкая прослойка леса между ними.

Про друзей надо сказать особо. Он завёл четверых друзей. Вернее, это они его завели. Один из них, тоже живописец, учился вместе с Семёном. Тарас Васильевич Лукьяненко, мещанин из Витебска. Он был удивительно едкий, и даже удивительно было, чем ему приглянулся Семён.

Семён учился по стипендии, щедро назначенной ему при приёме, но, хотя он и не жил широко, и с деньгами был аккуратен и бережлив, её всегда хватало впритык. Можно, наверно, было просить у отца денег, но Семёну казалось, что Гаврила Фёдорович не только не даст, но ещё и отчитает. И потом, он был уже взрослый, совсем взрослый мужик — ему исполнилось двадцать четыре. Стыдно у отца просить. Надо бы уже родителям посылать, а не просить. Матери хотя бы посылать. Отец… прокутит, пожалуй, а матери деньги пригодятся. Многие студенты дополнительно занимались с детьми, ходили давать уроки и этим кормились. Но Семён, имевший склонность к гуманитарным наукам, не знал, однако, программу гимназий. А программу реального, хоть он там и отучился, знал плохо. С первого курса же преподавать живопись он тоже не мог, боялся. Кончилось тем, что он купил несколько книг по педагогике и тем дисциплинам, что давались в гимназии, чтобы их подтянуть и потом преподавать.

Идея была хорошая, логичная, но денег сейчас не приносящая, и поистратился он знатно. Однажды, видя его бледность и бедность, Тарас, его однокурсник, разломил перед Семёном булку и просто ему протянул.

— Спасибо, — сказал Семён, но ему было неловко, — но я не…

— Господи, да ешьте вы, — сказал Тарас, — отличный калач.

И с тех пор, как они преломили хлеб по-библейски, сделались друзьями. Тарас отвёл его в кабак. До этого Семён бывал в кабаках, но никогда так. Семён иногда там обедал, но Тарас повёл его вечером, а не днём.

За столом сидел человек в тёмно-сером сюртуке из плотной материи, со скулами острыми, как свежая страница. Перед ним стоял высокий гранёный бокал, и он был уже, пожалуй, румянее и веселее, чем бывал утром. Тарас взял такого же вина, а Семён попросил чая.

— Кого ты к нам привёл? — спросил молодой мужчина. Странно было это «к нам», ведь он тут был один — и казалось, что это «мы» какое-то не физическое понятие, а духовное.

— Знакомься, Семён, — сказал Тарас, — это Карл Маттеус Эйхман. Будущее светило русской медицины. Не смотри, что он грубо сказал. Он на самом деле добрый.

— Да чтоб тебя, — сказал Карл. — Сколько раз я тебе говорил: я не светило медицины. Профессия врача — это просто наследственное. Передаётся как сифилис. Половым путём.

Семён отвёл глаза.

— Кого ты к нам привёл? — повторил Карл, но как-то не грубо. — Вы меня простите, что я так прямо.

— Я Костин Семён Гаврилович, — представился Семён. — Студент второго года Академии художеств.

— Тоже художник, значит? Как Тарас? — Глаза у Карла были какие-то совсем бледные.

— Да, только я не такой талантливый, как Тарас, — искренне сказал Семён.

Тарас промолчал. Он был талантливее Семёна. Он был самым талантливым на курсе. Оба знали это. Весь курс знал, знали и преподаватели. Золотая медаль Академии ему светила с первого дня. Отрицать это было бы пустым кокетством, но не отрицать было тоже неудобно, неловко и нескромно. Но пока Тарас думал, что ответить, подбирая слова, Карл с каким-то странным восторгом сказал:

— Так вот кого ты нам привёл! Честного человека! Лёвушка будет рад. Простите меня, — обратился он теперь к Семёну. — Это наш третий друг. У нас с ним была дискуссия по поводу честных людей. Он верит в их чрезвычайное распространение.

— А ты в это не веришь, однако готов за этих честных людей пойти на смерть? — как-то мимоходом спросил Тарас, вгрызаясь в куриную ногу.

— Да, — ответил Карл твердо, игнорируя лёгкую насмешку в голосе Тараса. — Я считаю, что человек, если он достоин называть себя человеком, должен быть готов в любую минуту пойти на смерть за людей или идею. И тут неважно, что он думает про самих людей. Для деяния неважно, какие люди. Ты читал же легенду о Данко, которую я тебе приносил? Вот оно. Сверхчеловек должен служить идее людей, но не самим людям.

— Нежизнеспособная какая-то философия, — сказал Тарас, словно бы по привычке.

— А что вы думаете, Семён Гаврилович? — обратился Карл. Глаза его, речные, окуневые, вдруг блеснули.

— Я не знаю, — сказал Семён. — Я не считаю, что я достаточен, чтобы выносить своё суждение по таким сложным вопросам.

— Вот кого ты к нам привёл, — задумчиво сказал Карл, — скромного человека. Вот это чудо из чудес. Лёвушка был прав. Только вы не называйте его «Лёвушкой», пожалуйста. Он этого не любит. Но я люблю его и называю так, как называл бы младшего брата. Если бы у меня был младший брат, он был бы, конечно, не Лёвушка. Он был бы обычный немчик, такой же доктор, как мой фатер и как я, а Лёвушка-то высоко рождён. Потомственный граф! Барчук! Какой бы он был мне брат… И всё же мне приятно так думать.

И таким образом, Семён, не бывший еще знакомым со Львом, уже познакомился с его образом, ожившим в словах Карла и Тараса, и перед ним заранее робел.

Тарас жил с другом. Иван и Тарас на двоих снимали небольшую квартиру на четвёртом этаже доходного дома, с двумя опрятными комнатами и небольшой столовой. Семён, таких средств не имеющий, арендовал комнату в большой квартире, угловую, маленькую, с одним окном, выходящим во двор. Солнце попадало к нему редко, ближе к вечеру и ненадолго, поэтому что-то писать было непросто. Он стал частым гостем у Ивана и Тараса — их широкие окна, выходящие на улицу, давали много света. Они с Тарасом рисовали наброски, иногда натюрморты. Часто — делали