Семь Семенов - Мария Воробьи

Он жил ею все то время, пока поезд ехал от Твери до Петербурга. Семён заставлял себя есть, потому что так было надо, заставлял себя лежать с закрытыми глазами, потому что так было положено.

Потом он вышел на вокзале. Воздух был влажный, тяжёлый, душный. Но Семён этого не заметил. Семён ничего не замечал. Семён не замечал самого Петербурга. Петербург вытянулся вверх и, склонивши несуразно-элегантную жирафью голову, смотрел на прибывших. Смотрел на Семёна. Петербург был быстрый, державный, красивый, золотой, сверкающий, невероятный. Петербург невозможно было не заметить.

Смотри, как на крови всё хорошо растет. Как хорошо города растут на крови. Из огня растёт — плохо, а на крови — хорошо. Но ты ещё усвоишь эту аксиому, юноша. Ты ещё её заметишь.

Семён постучал в дверь по адресу, который был указан в письме. Его встретили. Репинский дом был шумный, полный учеников, гостей всяких-разных сословий и возрастов, натурщиков и учеников, мужиков и цыганок. Дом был похож на чудесный творческий балаган, головокружительный, весёлый. Это всё Семён видел, но не чувствовал: душу его также сосала страшная пиявка тревоги.

Он сказал, что ему назначено, показал письмо, испугавшись вдруг, что ему не поверят, но никто даже не стал читать это письмо, его провели сквозь странный, шумный дом и оставили перед дверью одного. Потом кто-то сзади шепнул, что Илья Ефимович ждёт, и Семён, с усилием сжав пальцы в кулак, постучал побелевшими костяшками по двери.

Раздался какой-то голос, и Семён вошёл, шагая очень прямо, словно солдатик из игрушечного набора — ноги не гнулись.

За столом сидел сухопарый человек с острой густой бородой и пышными седыми кудрями. Глаза его, глубоко спрятавшиеся под выпирающими надбровными дугами, казалось, улыбались.

Семён представился, прошептал снова что-то про письмо, про приглашение.

— Да, да, — невнимательно сказал Илья Ефимович. — Я вас помню, Семён Гаврилович. Хорошее чутьё, да. Вы что же, типографский рабочий? Из крестьян?

— Я тверской мещанин, — сказал Семён.

— А, ну хорошо. Но вы знаете, с такими знаниями в Академию мы не можем вас взять. У вас в аттестате реального училища нет натурного класса. Есть правила, правила едины для всех. Да, для всех. Знаете, у нас даже один великий князь проходил испытательный период, потому что правила для всех. Чутье — это так, полдела. Нужен навык. Ваша рука должна быть тверда, вы должны много рисовать гипсы. Ваша рука должна быть точна, понимаете? А ваша рука пока — рука ребёнка, хоть и талантливого ребёнка. Я могу предложить вам место вольнослушателя Академии. Но с них взимается плата. Пятьдесят рублей в год.

Семён побледнел. Как наборщик он получал не так мало и что-то скопил. У отца тоже что-то было, но на несколько лет учебы в Академии, где ему пришлось бы опять снимать угол, что-то есть, покупать краски…

— Да, да, — опять сказал Репин, сочувственно глядя на него. — Я знаю. Я могу написать письмо к ректору Московского училища ваяния и зодчества князю Львову. Вам там будет лучше, и экзамен у них легче. Вы пройдёте, вы получите профессию.

Академия заморгала, как фата-моргана, грозила исчезнуть. Семён тоже заморгал. Репин на это раздражился:

— Ну что вы, юноша?

— Нет-нет, — сказал Семён. — Вы не поняли. Я не ждал того, что вы меня примете. Я не ждал того, что вы… Спасибо, спасибо вам!

— Ладно, — сказал Репин, словно сдаваясь. — Давайте ваш аттестат реального. Да, хорошо, достаточный аттестат. Покажите, что вы ещё привезли. Давайте я ещё посмотрю.

Семён вытащил папку. Боже, какой ужас. Он должен был рисовать каждый день. Он должен был сделать в два, в три раза больше. Тогда там получился бы один или два рисунка, которые смогли бы убедить Илью Ефимовича. Но Семён работал слишком мало. Он был сам виноват. Сейчас гениальный художник объявит его бездарностью — и что делать? Куда ему идти? Обратно в свою типографию? Или искать другую?

А мечту — мечту придется нынче ночью задушить, как он слышал, что отец кому-то рассказывал, как цыганку удушили — гитарной струной. И вот ему придется задушить.

Репин разглядывал работы не очень внимательно. Он был усталым, это было видно. Будь у Семёна выбор, он не пришёл бы, конечно, к усталому человеку — но выбора не было.

Репин слегка брезгливо отложил дурно написанные акварели: «Господи, какой я дурак, зачем я вообще вложил эти акварели, тут бы с рисунком справиться, с графикой». На Семёновой графике Репин остановился. Повертел так и сяк. Вид у него был такой, словно у бабы, которая принюхивалась на базаре к мясу — пойдёт или нет. На одном рисунке Илья Ефимович задержался особо. Потом сказал:

— Ладно. Я порекомендую вас к зачислению в Академию.

Семён побелел, но Репин сказал:

— Не надо чувств. Я этого не люблю. Пожалуйста. И это не гарантия. Решать будет комиссия по итогу экзаменов. Но, думаю, вас возьмут.

Семён побледнел еще сильнее, и голова у него закружилась, и вот уже глаза Репина расширяются от ужаса, и кто-то из репинских домочадцев подставляет стул, кто-то подаёт ему воды. Какой позор.

Напрасно Илья Ефимович просил без драм.

Часть 3

Художник

Глава 6

Семён думал, что это самый счастливый день в его жизни, но верил, что уж теперь-то дальше точно будет много счастливых дней. Но если бы Семён знал всю свою жизнь наперёд, то в этот день он радовался бы ещё.

Он стоял на крыльце Академии. Он, внук крестьянина, сын мещанина, сам не знавший толком, что он такое, но надеялся скоро узнать, что он — художник.

Учёба делилась на два этапа: натурные классы и мастерскую. Натурные классы занимали два первых года. В них учились все вместе — основам, научным дисциплинам, истории искусств, перспективе, анатомии. Потом можно было выбрать себе мастерскую у профессора-руководителя. Некоторые могли окончить натурные за год — но это были выпускники училищ, специальных школ с рисовальными классами, а Семён понимал, что ему-то точно надо будет провести два года. Мастерские были разные: религиозные, исторические, жанровые, батальной живописи, пейзажной, декоративной, по гравюре… Семён не знал, куда ему идти, и не загадывал пока далеко. Ему нужно было выдержать экзамен по окончании натурных классов: его принимал художественный совет. Были разные страшные истории об отчислениях, отчаянии, ходили слухи даже об одном самоубийстве.

После окончания натурного класса можно было получить право преподавания в школе. После окончания всей программы Академии можно получить звание художника, а