Семь Семенов - Мария Воробьи

Пятнадцатое апреля. Сухо. Посев овса, чечевицы, гороха.

Шестнадцатое апреля. Распашка земли хорошая — земля влажно-рассыпчатая. Был маленький дождь и гроза. Овёс сеяли в сухую погоду, но земля была влажная.

«От дома до того дуба полтора часа пешком. Взять лопату и дойти. Не так уж и сложно. Сломать свой обет. К чему теперь обеты, если мир разрушился и впереди пустота. Достать глаза, и снова смотреть на этот мир, и видеть зло в людях. Видя в них зло, наверно, проще уберечься. Видя их зло, может быть, проще его повторить».

Восемнадцатое апреля. Была гроза.

«Нет, это соблазн».

Девятнадцатое апреля. Лист начал распускаться на сирени, на берёзах, потом уже на лозах.

«Нет, я проживу так, как обещал, всю жизнь проживу, сколько бы её ни было. Что бы ни было впереди. В пустоте так в пустоте. Без времени так без времени. Я снова отрекаюсь от своих глаз. Я так решил».

Двадцатое апреля. Лист был на берёзах в полушку.

Двадцать третье апреля. Кукушка один раз куковала.

Первое письмо друга Ивана, задержанное и не полученное Семёном.

«Друг Семён.

Где ты? Сидишь в родной Твери? Не верится, что где-то там существует Тверь. Что есть что-то такое, северное, лесное, кроме этих сосущих душу бесконечных южных степей. Или ты тоже в какой-то армии? Или уехал?

Ничего. Ничего.

Мы вернёмся туда. Юг под нашим контролем, но сердце рвётся на Север, к нашим святыням. Домой…

В кавалерийском корпусе я встретил знаешь кого? Графа Маркова! Нашего Льва! У него на груди крест Ледового похода. Наградной терновый мученический венец, пронзённый мечом. Кто выдумал такую награду? Но Лев говорит, что за тот поход могла быть такая награда и не могло быть другой. Лицо его мрачнеет, когда он говорит об этом.

Но всё-таки мы вместе, и это придаёт мне сил.

Это, а также память о моей Машеньке, на которой я женился, прежде чем уйти в Добровольческую армию. Ты её не знаешь, она мещанка из Новороссийска, дочь отставного губернского секретаря. Она осталась жить пока с родителями. Я рад, что она там. Это глубокий тыл, она в безопасности. Может, это было безрассудно, но мне всё равно. Пусть ждёт меня, как в старину с войны ждали, — и я вернусь. Мы с ней и правда как из сказки: Иван-да-Марья.

Лев очень радовался, когда я ему об этом рассказал, и всячески хвалил меня, сокрушался только, что не он венец надо мной держал, когда нас женили.

Его возлюбленная выехала в Данию вместе с семьёй, и он потерял с ней связь. Как и со своей семьей. У них имения неподалёку от Томска. Может быть, там сейчас порядок. Непонятно, мы не знаем. У него очень острое лицо. У меня тоже острое лицо.

Нам всем теперь лет по пятьдесят, если смотреть прямо. Если смотреть наискосок, то меньше, но сейчас никто так не смотрит.

Ничего. Ничего.

Видно, такое выпало нам: как в войне с Наполеоном, как в Смутное время. Всякое бывало. Выдержим как-нибудь. Справимся.

До свидания, мой друг Семён.

Мы ещё поедим кулебяк с угла Графского переулка, как в студенчестве. Надо только ещё немного потерпеть — и станет легче.

Твой друг Иван.

Писано в Екатеринодаре, 1919 год».

Глава 13

Как мера идей, так мера вещей стала истончаться. Начали пропадать статуэтки, посуда, часы, кружевные салфетки. Отцовские хрусткие ненадёванные рубашки. С некоторой запинкой — книги. Но исход книг из дома быстро закончился. Оказалось, что за книги дают очень мало.

Что происходило с внешним миром — было непонятно. Он корчился, бился, как в припадке, и бились, как в истерике, газетные сообщения.

Семён и Наталья смотрели на них уже почти безучастно. В возвращение старого не верилось, но и новое не сулило хорошего. Существовал какой-то предел, после которого человек перестаёт ощущать — кажется, оба они достигли этого предела одновременно и, пожав плечами, отвернулись от мира.

Аннушка была ещё почти девочка. Ей было пятнадцать. Ей были непонятны и старый, и новый путь. Она многого не видела, а на рассказы Семёна и Натальи о царе Александре, о Японской войне только зябко передёргивала плечами. Это были дела давно минувшего, царь Александр, или царь Горох, или Грозный царь — какая, в сущности, разница. Она была устремлена в будущее, но ощущала, что пока рваться туда рано. Надо накопить сил. Семён иногда учил её вечерами и выходными днями. То, как он преподавал в школе, не нравилось ему.

Классы были переполнены, а учителей не хватало. Иногда — часто — он вёл уроки одновременно у подростков и семилетних малышей. Давая задание одной группе класса, сразу переходил к другой. Плохо было с географией. Учить приходилось по старым картам. Ученики слушали и послушно повторяли, но сам Семён чувствовал себя зыбко, неуютно и глупо. Одна карта была ещё даже довоенная, тысяча девятьсот десятого года. Петроград в ней значился как Санкт-Петербург. Другие были поновее, и всё-таки все они были очерченные в границах Российской империи. Границы растворились, их больше не было. Никто не знал, что творится на востоке, на западе, на юге. Постоянной величиной был только север. С севера приходила зима, но больше ничего плохого не могло прийти с севера. Там ничего не было. Пустота, ледяная пустыня смерти.

Всё было странно, непривычно. Границы у России стали зыбкими, как пар над кастрюлей. Вот это — Россия или уже не Россия? А это?

Тогда Семён сосредоточился на физической карте. Вот Волга, что впадает в Каспийское море. Вот Лена, что впадает в море Лаптевых. Вот Уральские горы. Вот Кавказские горы. Реки же не потекут вспять? Горы же не обратятся в прах? Хоть на кого-то можно положиться.

Сложно было и с русским языком. Новая реформа застала бедных крестьянских детей — только выучившихся писать — совсем врасплох. Теперь ошибки их умножились. Дети не были глупы, на самом деле. Просто было голодное время, а тринадцатилетний вполне мог работать так, как старший его брат, погибший… недавно. Или совсем старший брат, который погиб на германской войне. Вот и приходилось в школу ходить через раз, урывками, зимой, в начале весны…

Семёну самому приходилось переучиваться, чтобы писать по-новому, и он делал иногда ошибки. Ошибки его обижали. Буквы «ять», «фита», «ижица» и «и десятеричное» смотрели на него с немым укором, но он твердо перестал их выводить