Семь Семенов - Мария Воробьи

комнату и потом из комнаты тазики с тёплой водой. Воротнички у него всегда были выглаженные, чистые, рубашки тоже хрустящие и тонкие. У них были две комнаты, которые сообщались друг с другом: потом кто-то сказал Семёну, что они не женаты. Что она была какой-то то ли хористкой, то ли официанткой, а то ли и вовсе его горничной. Что его гордая жена и взрослые дети отказались знаться с ним, узнав о его адюльтере. Что был большой скандал, но он не отступился от неё и стал называть своей женой, что их нигде больше не принимали, но потом началась война, потом случилась революция, и это всё стало неважным.

Семёну было неловко жить в их квартире, но, пожалуй, вариантов съехать у него не было — да и тогда его комнату отдали бы кому-то другому. Тогда он старался как-то им помочь, общался со всем почтением. С ней у Семёна быстро установилось понимание: он вылавливал в магазинах продукты на соседей, и мыли пол они по очереди. Но бывший адвокат не общался с Семёном. Будь Семён более нервическим, он бы подумал, что дело в нём: что он недостоин, что он слишком плох для адвоката, не вышел происхождением, образованием, рылом.

Но удивительное и счастливое свойство Семёна было таково, что он никогда о себе особенно не думал, и уж точно не думал о том, что именно его действия будут причиной каких-то чужих действий или бездействий. И в конце концов, он был прав: адвокату просто было тяжело выходить из своих двух комнат, видеть чужих людей в когда-то своём доме. Через полтора они с женой как-то добыли разрешение на выезд и на последние деньги уехали в сторону Франции.

Ещё в одной комнате жили сёстры-учительницы, старые девы, ещё старше Семёна. С ними у него установились ровные и товарищеские отношения.

Еще две смежные комнаты попроще занимали пожилые муж и жена, она была поварихой, а он рабочим. В обычные дни он был строгим и насупленным, очень нелюдимым, но стоило ему выпить, как делался ласковым до приторности, очень щедрым и весёлым, но не навязчивым. Жена, любя его весёлого и не любя его смурного, часто ему подливала. Дети у них уже выросли: один осел в Тарусе, другой в Рузе. Это служило объектом рифм и жалоб для нетрезвого отца:

— Эх, Руза-Таруса! Бросили, бросили нас.

Но потом ему приходило в голову, что дети не бросили, и он начинал рассказывать, какие умницы у него сыновья — какие они работящие, и весёлые, и добрые. И молодые.

Никого молодого в их квартире не было. Только невенчанная жена адвоката была молода, лет двадцати восьми, но эта её молодость растворялась, размывалась его почти шестидесятилетием. На круг им как будто выходило около сорока.

Удивительно было. Мир вокруг был молод. Мир обращался к молодёжи. А в бывшей адвокатской квартире жили семь немолодых человек. И, казалось бы, жили не так плохо — уж точно лучше, чем пять лет назад, лучше, чем семь. Но все они стали какими-то недоверчивыми. Не верили как-то этому затишью. Подозревали. Были готовы к новой войне, новому голоду и новому раздраю.

Так бы Семён и состарился. Так бы он застыл и одряхлел. Воздух такой был в квартире, что способствовал этому. Но судьба сама его нашла, когда он уже почти отчаялся, когда он устал и перестал ждать, когда он полностью разуверился.

Семёну навсегда запомнилось, как он встретил Ксению. Ей в ту пору было двадцать лет. Она работала в каком-то комиссариате секретарём-машинисткой.

Семён, войдя — уставился. Ему казалось, что за столом сидит… Семён последовательно примерял на неё все образы, что знал. Стал вспоминать, что читал об этом, что ему говорили. Всю сумму его ощущений и весь багаж его образов и знаний. Ангел светлый? Мадонна? Чистейшей прелести чистейший образец? Древняя богиня? Товарищ девушка? Нет, это всё было не то. Он увидел девушку, в первый и последний раз за всю свою жизнь. Он увидел её и подумал: «Как славно было бы положить ей голову на плечо».

Она, конечно, заметила. Есть такие люди, что всегда замечают, когда на них смотрят — она была из таких. Она не стала стесняться, а вдумчиво ответила ему взглядом. Он опустил глаза. Не отвёл — ах, если бы только отвёл! Опустил.

— Извините, — шёпотом сказал он, откашлялся, а потом продолжил: — Я, собственно, вот по какому делу…

Она вытащила нужную ему справку, подала. Смотрел он по-прежнему вниз, поэтому увидел её руки, подающие тонкую бумажку. Симпатичные руки, не перетруженные, но широкие, с достаточно короткими пальцами. Руки крестьянской дочки, руки крестьянской внучки. Он тоже был — крестьянский внук.

Ему снова захотелось посмотреть на неё, но он не стал. Так и вышел, неся справку в руках.

«Я болен. Да, да. А может, потерять эту справку, что она дала? Потерять и прийти ещё раз. Снова попросить эту справку, но больше не пялиться, а спокойно посмотреть. Поговорить с ней? Нет, она подумает, что я не только наглый, но ещё и растеряха. Ну хоть что-то обо мне подумает. Может, и ничего. Так хоть погляжу ещё раз. Что-то в ней было, необычное. Что-то очень необычное».

Эта мысль неожиданным образом ввела его в состояние страшного нервного возбуждения, он бросился домой со всех ног. Ему казалось, что девушка была похожа на икону Ксении Петербургской, с такой же зелёной кофточкой и красной юбкой. Только молодая. Он всё говорил про себя: «Ксения, Ксения». Там, дома, вытащил карандаш и кипу бумаги и начал пытаться ее нарисовать. У него была хорошая память на лица. Даже в Академии отмечали. Натурщики хвалили — он быстрее всех схватывал.

Вернее, нет, не на лица. На линии. Он видел их очень чётко, просвеченными, законтрастированными, он замечал даже самые маленькие линии, тонкие переходы. Он попытался поймать Ксению карандашом. Но Ксения упрямо не давалась. Он сделал один набросок, потом начал его перерисовывать, потом понял, что только портит, — сделал набросок в углу листа. Безнадёжный, слишком маленький набросок. Это была не она. Не-Ксения насмешливо и надменно смотрела на него с листа.

— Ах так! — вдруг разозлился он. — Тогда не буду тебя заканчивать!

Семён начал третий набросок.

И снова получилась её сестра, очередная не-Ксения. Эта не-Ксения была другая, не надменная, а какая-то усталая, равнодушная.

Семён начал четвёртую. Пятую. Перестал считать, перевернул лист, взял другой, третий. Теперь он не доводил даже до конца. До глаз. Теперь он одной линией вычерчивал ее