Семь Семенов - Мария Воробьи

— Там ничего интересного нет, только крестьянский календарь за двадцать первый год, — отвечал, улыбаясь, Семён. — Посмотрите, если хотите, но он совершенно неинтересный.

— А почему на обложке «1911 год»?

— Так получилось.

Она открыла и сказала с сожалением:

— И правда, ничего про меня не написали.

— Будь моя воля, — неожиданно хрипло сказал Семён, — я бы только про вас и писал.

Ксения посмотрела на него искоса, туманным взглядом сквозь ресницы, ничего не ответила. Ушла. Семён мыл на кухне две чашки из-под чая, не задаваясь вопросами. Чувство, растущее внутри, казалось, выдавливало все вопросы к ней. Она была — стихия. Могла быть там или здесь. Не надо было спрашивать.

Влюбился на старости лет. О таком не спрашивают. Это дар. Не приглядывайся к чуду, а то чудо растает. Не хватай чудо руками слишком жадно. Не сжигай лягушачьих шкурок.

— Я читала эту книгу, — сказала однажды Ксения, глядя через стекло шкафа на старый томик. — Там был один генерал… Нет, поручик. Нет, титулярный советник. Умный, добрый титулярный советник. И однажды…

Она прервалась. Семён молчал, захваченный её странным тоном, кожей, мурашками, волосками на руках почувствовав, что она говорит что-то очень важное. Семён молчал, хотя в книге не было никакого титулярного советника.

— И его любила одна барышня.

Барышни в книге тоже не было.

— Она выдавала справки, — хрипло сказал Семён, глядя на неё, а она всё никак не оборачивалась на него, а смотрела на стекло шкафа, на книгу — или своё отражение.

— Да, выдавала справки. И вот она однажды ему сказала… Я не помню, что она сказала, но хорошо помню его ответ. Как думаете, что он ей ответил?

Она снова прервалась. Семён, не дыша, сказал:

— Я вас люблю.

Он целовал губы Ксении. Он целовал её руки, ладони, короткие ногти. Он целовал её в шею. Там, где он целовал её, она начинала раскаляться, дышать жаром — так, что губам было больно. Тогда он начинал целовать другую часть её тела — локти, например. Да, локти он очень любил. У всех были локти грубые, кряжистые — а у Ксении удивительно мягкие, нежные. Еще он любил розовые полукружья её ногтей, особенно там, где ногти соединялись с пальцем.

Они перестали разлучаться. (Кроме работы, конечно.) Он очень естественно перенёс её вещи в свою комнату. Его комната перестала быть его. В ней поселились подушки, кружевная скатерть, новые шторы. Комната стала её — как будто он был гость, а она хозяйка.

Они записали её в домовую книгу, и их даже почему-то не спросили, а что это за девушка, почему она будет с ним жить. Семён с интересом узнал её фамилию, опять увидел дату её рождения, ужаснулся в очередной раз её возрасту. Но жить так, вместе, было не очень красиво с точки зрения людей — он знал, хотя и не понимал, что тут не так. Для него это было самой естественной вещью на свете, но люди так не думали, и поэтому они в один день просто отпросились с работы на два часа, и сходили, и поставили подписи в книге, регистрирующей гражданские состояния.

Соседи узнали через неделю. Ксения сказала, на кухне, между делом. Соседи поздравляли по очереди. Сёстры-учительницы принесли томик Гоголя в дореволюционной орфографии. Адвокат через жену передал бумажный веер тонкой работы. Через двадцать лет, во время войны, соседи же его и сожгут. Жечь будут всё, что горит, пытаясь обогреться. Но Ксения не будет в обиде, что поделать, время такое. От поварихи и рабочего был торт. Поглядев на торт, Ксения тотчас вытащила какую-то свою заначку и погнала Семёна в магазин. Гоголя и веер ещё можно было принять просто так, но торт явно намекал на праздник. Кое-как накрыли на стол в кухне, проявили чудеса изобретательности, нарезали так, чтобы казалось обильно и празднично, позвали соседей. Соседи приходили и уходили весь вечер по очереди, не пересекаясь друг с другом. Не то чтобы на кухне не было места, но все как-то ещё не привыкли жить и праздновать настолько бок о бок. Единственными постоянными единицами на кухне были молодожёны. Такая вот у них была свадьба.

Семён иногда думал о том, чтобы венчаться. Белое платье Ксении — золотой венец на её русых волосах — как это было бы красиво. Но венчание означало напряжение воли. Венчаться — значило держать пост. Искать в городе священника, свидетелей. А любовь захватила его целиком, как ничто и никогда (так ему казалось) не захватывало. В соседстве с этой любовью сгорала любая воля.

А в росписи — они стали муж и жена, и ему не приходилось прикладывать много воли. Он ослабел и помолодел. Ему стало лет двадцать, только не его двадцать, некогда полные мучительного поиска, сквозящего через форточку ветра одиночества, а её, Ксении, двадцать. Словно он родился на год, на три, на четыре раньше её. Словно он был ровесником века. Словно он рос — в лихорадке последних лет Российской империи. Мужал — в первые годы Советской. Словно куда-то делись первые девятнадцать лет его жизни, словно это был только черновик.

Какой он был счастливый! Люди жили набело, а ему позволился черновик. Мир тоже был молодой. Мир был красивый. Мир дышал весной и свободой. В первый и единственный раз за всю жизнь Семён и мир дышали в унисон, как во время любовного соития. Их сердца бились в унисон.

«Всё будет теперь», — говорил мир.

«Всё теперь будет», — говорил Семён.

Всё вокруг было чудесным, новым, юным. Платья девушек, поднявшиеся к коленкам. Музыка — какая-то свежая, бодрящая — не хоралы и не песнопения, не опера и не народная. Вся эта прежняя русская музыка была или очень умная, или очень печальная, или очень суровая. А новая музыка говорила о любви к жизни.

Рисовали теперь… Семён не знал, как и о чём рисовали. Ему было хорошо. Ему казалось, что и так он достаточен. Что лучшего желать нельзя. И стремиться выше надо, конечно, но не то чтобы очень сильно. Без надрыва. Он вдруг стал соразмерен своему времени.

Дома вдруг полезли вверх — не как прежде, словно грибы после дождя. Приземистые грибы, жмущиеся к земле. А полетели… Семён даже никакого сравнения не нашёл.

В выходные пошли с Ксенией гулять по Москве, посмотреть на диковинный дом Моссельпрома. В нём было девять этажей, и он заслонял собой солнце. Ксения и Семён благоговейно на него смотрели. Они были не одни: также стояли босоногие дети — такие, какими они