Семь Семенов - Мария Воробьи

Она сидела, медленная, сонная старуха, и думала о том, что никто, кроме неё, больше не помнит лица её родителей, их голоса, то, как было заведено всё в их дому. Никто не знает больше, какими детьми были её братья и сёстры. Никто, кроме неё, не знает, кто и когда болел корью, или страдал грыжей, или боялся темноты, или не хотел жениться.

Смерть не страшила опаздывающую сестру, но забвение её страшило. Когда она затянула было песню — ту, что пели когда-то только у них, про тверского соловья, — некому было поддержать её. За столом сидели другие люди. У этих других людей были смешные лица. Они были похожи на её близких, но так, словно какой-то талантливый художник рисовал их по её описанию, щедро добавив чьих-то ещё черт.

Время истончилось здесь, почти закончилось, и страданиям, страхам, надеждам живших когда-то людей было суждено отойти в небытие: как только умерла бы эта самая медленная старуха.

В дверь постучали. Семён пошел открывать, думая, что кто-то припозднился. За дверью стояла Наталья. Лицо у неё было восковое, белое, оплывшее по краям, подверженное тленью. Её похоронили в черном — и в чёрном она пришла. Зачем в чёрном? И так много горя на похоронах. Бумажный венчик на её лбу почти оторвался, ветер трепал его край. Семён смотрел на это и не смотрел на лицо своей покойной матери.

Она сказала каким-то хриплым голосом:

— Я получила на твоё имя срочную телеграмму и, поняв, какое горе, решила приехать.

Семён стоял, прямо глядя на неё. Он не знал, что ещё делать, и сказал только:

— Ну садись к столу, раз пришла.

Он провёл её к столу. Спросил:

— Есть ещё стул?

Но стульев больше не было. Тогда он взял табурет и сам сел на табурет, а ей оставил стул.

— Дурная примета так стул к поминальному столу ставить, — кто-то прошептал слева от него, но его перекрыл злой и уверенный голос соседки:

— Это старый обычай. Пусть ставит. Он тут хозяин.

Семён кивнул. Поминки продолжились. Наталья сказала тихонько, ему на ухо:

— Да ведь по отцу поминки пышнее были.

Семён глянул на неё размазанно, а потом отвёл глаза. Она ничего не ела и почти не двигалась. Должно быть, ему кажется: да, точно, кажется. Никто больше не видит её, наверно, это просто горе, от которого мутится рассудок. Если не смотреть на неё и не говорить с ней, она сама пропадёт.

Но Наталья сама наклонилась к сыну и шепнула:

— А жене твоей повезло, ей тебя не хоронить.

Семён только пожал плечами: а кому хоронить? Она на двадцать лет младше. Кому ещё хоронить?

Поминки закончились, посуда была вымыта, а Наталья была ещё тут, где-то в дальнем конце комнаты, сидела где-то в самом углу. Семён осторожно взглянул на неё, и она сказала:

— Не бойся, скоро уйду. Вот только отдохну на дорогу. Дорога мне предстоит дальняя.

Голос у неё был совсем хриплый. Откуда звонкому голосу взяться, если давят крышка гроба и могильная земля? Семён отвернулся. Вместе с Анной они подставили стул и залезли за иконы. Икон было три — Богородица со чадом, Святитель Николай и Илья-пророк. Иконы святых были меньше, чем икона Богородицы, они стояли вокруг неё, как стража. Взяли Богородицу под стражу. Илья-пророк был грозен, а Николай — милостив.

«Странно, — подумал Семён, застигнутый врасплох сменой ракурса. — Редко бывает, чтобы Илью-пророка в красный угол ставили. Почему у нас было так? Теперь и спросить не у кого».

— Любовь бывает сурова, — сказала Наталья. Дверь за её спиной приоткрылась.

Семён снова поглядел на неё, пожал плечом, подумал, что очень хорошо, что его любовь не такова.

Он за иконами нащупал мешочек, вытянул его. Богородица смотрела на него скорбно, Николай — с пониманием, Илья-пророк — сурово. Не желая больше видеть их взглядов, Семён слез со стула, отошёл от икон — и всё стало так, как было прежде: он перестал их замечать.

Мешочек был тяжёлый, хлопковый, зашитый когда-то давно, потому что такой ткани Семён давно не видел. Он положил мешочек перед Анной. Она взяла нож и распорола его. Из мешочного брюха вывалились круглые крупные комочки засохшей глины. Анна аккуратно, кончиками пальцев, брезгуя, вытащила их. Под ними обнаружилась пачка царских рублей. Когда-то это были деньги, а теперь стали просто раскрашенные прошлым цветные бумажки. Анна смотрела на это, и лицо её было печальным. Тогда она снова взяла нож и ударила рукояткой по сухому комку. Он развалился. Внутри было пусто.

— Может, она обмазала украшения глиной? — сказала Анна и начала ковырять второй, но тщетно: глина не была ничем, кроме глины.

Лицо у Анны стало страшное. Семён хотел положить ей руку на плечо, но не стал. Она сказала:

— Ничего, ничего. Я и до этого была бесприданница. Ничего.

— Сейчас такое время: все бесприданницы, — сказала Наталья. Дверь за её спиной открылась шире — в неё дул ветер, но Семёну было не до этого.

Анна глядела перед собой. Семён, не в силах этого выносить, хотел ей что-то сказать, но она вдруг перебила:

— А может, в подполе ещё есть? Она говорила что-то про подпол.

Семён ответил:

— Они ничего вроде в подпол не прятали… Но если ты хочешь, я посмотрю.

Семён прошёл в середину комнаты, откинул ковёр, под ним был люк, прорезанный прямо в полу. Семён с силой потянул за кольцо. Сначала люк не поддавался, но потом Семён дёрнул сильнее, и ещё сильнее, и тяжёлая дверь подпола поддалась. Люк явно давно не открывали: ни у Анны, ни тем более у матери на это не хватило бы сил. Раньше люк был тоньше, и в Семёновом детстве мать часто сновала туда-сюда, но дом рос, как ребёнок: был настелен новый пол поверх старого, чтобы было теплее, покрыт краской, чтобы было красивее…

Лестница, ведущая вниз, не изменилась, и Семён спустился. Аннушка сверху протянула Семёну керосиновую лампу. Он поглядел себе под ноги, услышав какое-то шуршание, но если тут и были мыши, то они шустро спрятались.

Внизу было затхло, пахло морозным и заплесневелым воздухом. Полки, на которых прежде мать хранила припасы, были пустыми, отсыревшими, уже подгнившими. Весь подпол был невелик, и стены его были земляными и глиняными.

— Здесь ничего нет, — сказал Семён, — только глина.

Наталья на церковный манер пропела откуда-то далеко и сверху:

— Скажет ли глина горшечнику: «Что ты делаешь?»

После этого дверь хлопнула, и стало теплее.

— Понятно, — сказала Анна совсем тихим